Но это чувство еще более усиливается и подогревается исламом. Хотя более светлые и передовые страницы Корана [Например, изречения Магомета: “Нет принуждения в вере” или “Если бы Бог захотел, он сделал бы вас (т. е. евреев, мусульман и христиан) единой религиозной общиной, но он хочет испытать вас в том, что он вам даровал. Поэтому состязайтесь друг с другом в добрых делах; вы все вернетесь к Богу, и он разъяснит вам то, в чем вы расходитесь”. Как известно, Христос признается магометанами пророком, а Иерусалим — священным городом.] рекомендуют любовь к чужим народам (вроде “несть ни эллина, ни иудея”), чуть ли не ко всему миру, доходя даже до надежд на грядущий всеобщий мир [Например, изречения: “Сражайтесь с врагом, доколе не утвердится Ислам”, а затем: “Да прекратится всякая вражда, ибо Бог ненавидит нападающих” (Коран, Сура П).], но основной тон этой священной книги полон ненависти и самой пылкой вражды ко всему, что неправоверно. Почему и понятно, что ислам явился тем факелом, который всегда чувство вражды, лежащее в душе азиата ко всему чужому, возжигал до степени большого пожара. Азиат не любит, не верит и отчасти боится европейца, эту основную черту никогда не забывайте. При добрых обстоятельствах это чувство может сильно ослабнуть, но зато при иных, более суровых, чувство сказывается известными в истории эксцессами, вроде упомянутой уже резне англичан в Хурд-Кабульских ущельях в январе 1842 или Андижанского восстания в 1898 г. Я лично совершенно не верю, чтобы азиат мог в этом отношении радикально измениться, по крайней мере, в ближайшие годы, так как совершенно разделяю мысль Лебона об устойчивости основных черт характера наций. И я считаю только розовыми мечтами упования тех исследователей, которые склонны верить в близкие и радикальные эволюции как в азиатских событиях, так и в характере азиата. Я этим не хочу осуждать его природу вообще, так как являюсь старым его другом, но я не хочу, с другой стороны, ни идеализировать ее, ни производить над нею мало обоснованных экспериментов. Скажу теперь о некоторых особенностях быта афганцев, также связанных с его состоянием в мусульманстве. Мусульманин живёет двойной жизнью замкнутой или интимной, и открытой или официальной. Его женщины, семья, дети — замкнутый для вас мир. Если человек беден, эта его вторая половина живет внутри его хижины, но в закрытом углу, если это знатный человек, то она живет в отдельном доме или сакле, отдельном помещении. Эта обособленность женщины, её жизнь и уклад, конечно, представляют много любопытного, но вы не должны делать попыток исследовать этот вопрос. Если вы появляетесь в каком-либо месте, хотите провести там пропаганду, или вам нужно выполнить военную разведку, или вообще решить какую-либо задачу, вы должны считаться с тём, что ваши отношения должны замыкаться только в кругу мужского населения и вы не только не должны рассчитывать на то, что вам удастся проникнуть на другую половину, вы не должны даже делать к этому попытки, даже должны делать вид, будто и не подозреваете, что там живет вторая часть рода человеческого. Вы имеете сношения только с мужской половиной. Вы его приветствуете, с ним рассчитываетесь, вы его благодарите, у него просите гостеприимства. Я остановлюсь на этом маленьком факторе, так как в бытовом отношении он играет большую роль. Считается, например, неприличным, если вы спрашиваете о том, как поживает его жена. Такая невежливость может мусульманина оскорбить и как мужчину, и как представителя мусульманского мира. Повторяю, в основе вашего поведения должна лежать линия, будто вам совершенно неизвестна женская половина населения, не только священна, а прямо неизвестна. Я вспоминаю из своих путешествий такой эпизод. Когда я в 1904 году проезжал Каратегин (самое восточное бекство Бухары), мне навстречу выехал волостной старшина кара-киргиз. Я тогда мог свободно говорить по-кара-киргизски и мы со старшиной, как