что практическая манера писать вообще крайне капризна и разнообразна. Только долгий практический навык приучит вас разбираться в этих запутанных и крайне капризных каракулях, получаемых из простого начертания арабских письмен. В будущем, работая, если вам придется, над торговыми записками, различными актами, любовным письмом и т. д., вы не один раз убедитесь, что это далеко не то, что вы имеете перед собою в печатных образцах или в хорошо выведенных от руки буквах. В Афганистане большую роль играет персидский язык. Это язык знати, богачей, язык торговых сношений, язык дипломатии. Персидский язык употребляется при дворе афганского эмира, вы его найдете и в самых глухих трущобах Средней Азии. Везде придворные круги влиятельных ханов, важные муллы, вообще образованные люди обязательно знают персидский язык. Ваши переводчики и соглядатаи всегда будут знать персидский язык. Если вам, поэтому, нужно что-либо сохранить в тайне, вы должны помнить, что наиболее распространенным является персидский язык, и что на нем вы не должны излагать ваши секретные мысли в присутствии лиц, которых вы основательно не знаете. Несколько слов о быте афганского народа. Вы обязаны познакомиться хотя бы с его общими чертами. Я должен подчеркнуть, что этот быт в значительной степени обусловливается тем обстоятельством, что перед вами мусульманский народ. Как вы знаете, мусульманство распадается на два главных толка — сунниты и шииты. Если вы будете подходить к народу как европеец, то должны будете забыть эти разновидности. Мусульмане на востоке между собою ссорятся, враждебны друг другу [Для ближайшего знакомства с Востоком знание этих явлений, конечно, необходимо. Упомяну, что в царствование Хабибуллы-хана духовенство должно было формально высказаться, в какой мере следует проявлять терпимость к афганским шиитам и оно вынесло решение: “религия суннитов есть единственная правая, признаваемая его величеством, как царем ислама”. На основании этого решения были запрещены в Афганистане все религиозные церемонии шиитов, отдан приказ, чтобы шиитские мечети строились на 5 футов ниже суннитских и Т. п.], целые века препираются из-за обрядовых тонкостей, но когда вы имеете с ними дело как европеец, то перед вами будет только мусульманин, независимо от того, к какому толку он принадлежит. Как мусульманин к вам, как к европейцу, представителю иной религии и много миросозерцания, азиат будет хранить в глубине своего сознания определенное и упорное отношение. Это нужно всегда иметь в виду. И как бы в частности к вам ни складывалось отношение азиата, как бы он вас ни приветствовал, какие бы дружеские чувства, подсказанные желанием вас заполучить на свою сторону, он ни высказывал, вы все-таки должны не упускать из виду, что в действительности он питает к вам глубокое недоверие и неукротимую вражду; и эти чувства устранить временно, может быть, и можно, но на долгое время никому еще не удавалось этого сделать. Этой чертой отношения к европейцу проникнуты все восточные народы, живущие ли кочевьем, или поселками в 2—3-4 дома, или даже в пещерах, — безразлично. Разбираться в происхождении подобного чувства было бы для нас излишним теоретическим увлечением. Азиат прежде всего глубоко национален по своей природе; знать свой род и крупных его представителей, знать свое племя, его историю, гордиться им и превозносить его — это долг всякого афганца, притом охотно и всегда страстно исполняемый. Нация — это его вторая религия. Понятно, на фоне такого сильного, страстного и всегда одностороннего национального чувства, люди другой национальности рисуются чем-то чужим, далеким, враждебным, более низким. И чёем дальше отстоит эта национальность, тем враждебное к ней чувство азиата растет по своим размерам, глубине и страстности. И с этой уже одной стороны европеец для азиата, его антипод во всех отношениях, может быть только объектом вражды и недоверия.