также завезены уже товары англичанами, хотя сбыт их
плохой, потому что товары плохи. 
Но 
если 
с нашей
стороны не будет взято никаких мер, то и эти плохие
ткани должны наконец занять место наших, и торговля
наша упадет еще более.
Об англичанине Стрендже я узнал только вот что: он
вышел из Ленкорана, неподалеку Решта, на персидском
судне, обще с шекинскими турками или татарами и
прибыл на урочище Ох, на восточном берегу Каспия,
между горами Балхан и Мангышлаком. Здесь стал он
упрашивать татар, 
чтобы 
они 
взяли 
его 
в 
Хиву, 
с
караваном, и сулил за это до 1000 червонцев; но татары,
зная Хиву, боялись положить с ним вместе головы свой и
решительно отказались; наконец караван ушел и судно
также отплыло. В бедственном положении этот Стрендж
с трудом нанял туркменскую лодку, которая нагнала и
воротила судно, и Стрендж отплыл обратно в Персию. Я
видел в Бухаре прикащиков шекинского купца Мир Абу-
Талиба, прибывших на урочище Ох со Стренджем, и от
них об этом узнал.
О 
Вольфе 
слышал я только, 
что 
он, 
приехав 
в
Бухару, сказался жидом и перешел жить к жидам; но
когда он 
начал 
проповедовать 
Евангелие, 
то 
те 
его
прогнали, и он, до отъезда своего, жил в караван-сарае.
Муркрофт 
был — чрезвычайно 
неосторожен; 
он
щеголял, хвастал 
и хвастался богатством, угощал на
золоте и на серебре и тем подал сам повод алчному
корыстолюбию бухарцев посягнуть на жизнь его.
В Бухаре есть грузин тифлисский, Мукуртум, 97 лет,
свежий и бодрый старик, довольно богатый; он живет в
индийском караван-сарае и безвыходно в Бухаре 40 уже
лет. 
Он 
приобрел 
некоторое 
уважение 
жителей 
и
бранится с кушбегием и с самим ханом, которые желая
покорыстоваться от него, призывают его от времени до
22
времени 
и 
заставляют
исповедание.
Армянин или грузин Григорий, из Кизляра, человек
средних 
лет, 
ушедший 
из 
Троицка, 
подравшись 
с
городничим, около 1831 года, также в Бухаре. Он человек
очень порядочный и очень жалеет, что был принужден
покинуть Россию.
За неделю до отъезда моего из Бухары хан прислал
за мною мехтера, служителя. Было часов 9 утра, холод
очень значителен. Между прочим я сам видел однажды
около того времени у кушбегия на термометре 18° Р. (По
Реомюру.), а бывало и холоднее. Я был одет в тулупе,
халате и армяке, а хан восседал на окне своем в одном
легком халате сером, измаранном, т. е. в одной рубахе
ибо халат этот занимал ее место, а грудь была голая, на
голове круглая тюбетейка. Окно это без рамы, просто
отверстие в стене от земли вышиною в сажень, и тут
показывается хан народу. Мехтер подвел меня со двора к
окну, таща за рукав, шагов на десять, и, приложив руку
к 
груди, 
стоял 
в 
подобострастном, 
полунаклонном
положении. 
Хан 
чесал 
бороду 
красным 
деревянным,
гривенным гребешком и стоящий за ним мальчик джуан
подал 
ему 
ноженки. 
Я 
стал 
просто 
вытянувшись, 
и
несчастный мехтер тщетно кивал и мигал мне и дергал за
рукав, чтобы я отвесил поклон. Хан взглянул на меня
очень важно; спросил мехтера по-татарски: знаю ли я
язык? Я отвечал, что говорю по-персидски и по-татарски.
Русский ли ты? Русский. Давно ли приехал и зачем? Я
отвечал, что живу уже слишком месяц, что был послан в
степь и заехал в Бухару, как в союзную землю, по поводу
войны ташкентцев с Хивою, чтобы не попасться им в
руки, и по случаю недостатка продовольствия. Долго ли
пробудешь? Уеду с первыми попутчиками, если дозволено
будет, потому что кайсаки уже откочевывают к России, и
принять 
мусульманское