овринге, когда, кроме моей лошади, 
никаких живых существ поблизости не было,
а сверху, с КИЛОМ@ТРОВОЙ высоты, 
один за другим падали камни.
После передышки на Ванче караван опять двигался по Пянджской тропе,
поднимаясь 
на перевалы и спускаясь к реке, 
с мучительными усилиями одолевая
дарвазские овринги. Я записал однажды в своем дневнике, что эта тропа похожа
на вереницу выгнувших спины кошек, -- добавлю сейчас, 
готовых в бешенстве
растерзать любое живое существо.
Усталых после многомесячных странствий людей Памир, 
казалось, 
не хотел
выпустить на волю, 
требовал от них напряжения всех нервов, всех физических и
душевных сил.
Но горы все же постепенно снижались, 
их характер медленно изменялся,
склоны становились все более пологими, 
на склонах появлялась курчавая
растительность. После устья Ванча земля кишлаков оказывалась все более
плодородной, 
потому что местность была ниже, 
здесь было значительно теплее.
Виноград, 
гранаты, 
персики, 
густая зелень прохладных садов начинали
вознаграждать путников за все перенесенные испытания и лишения. 
Высота тропы
над уровнем моря была все меньше: 
полторы тысячи метров, 
тысяча триста,
тысяча двести... Мы знали, 
что впереди, 
за Кала-и-Хумбом, 
на пути к
Сталинабаду остается еще только один большой перевал -- Хобу-рабат, на
который уже никому не хотелось подниматься, 
в снежном буране втаскивать
лошадей.
Переночевав в высокогорном кишлаке Сагирдашт, где в тридцатом году мы
едва не были -- в самом конце путешествия -- перебиты басмачами, 
мы в
последний раз оглядывались на снежные гребни Памира. 
И когда мы прощались с
ними, 
все оставшиеся позади трудности и опасности вдруг освещались иным, 
уже
романтическим светом воспоминаний. 
И всем становилось грустно, что
путешествие на Памир кончается. Три с лишним тысячи километров пути по
высокогорью верхом и пешком, 
сделанных за лето и осенью, 
уже не казались
такими трудными. 
До Сталинабада нужно было ехать по горам еще с неделю, 
а то
и дольше, 
и на этом пути все постепенно мысленно переключались на ту
городскую жизнь, 
какая предстояла нам в самом ближайшем будущем. Странно
было думать, что обедать будем, 
сидя на стуле, за столом; умываться -- под
краном водопровода; 
спать -- в четырех стенах, 
под потолком, 
на постели...
Ни ветра, 
ни солнца, 
ни палатки, 
ни винтовки, 
ни костра, 
ни седла, 
ни
лошади, 
ни дикой памирской собаки, что бежала справа у ног коня или впереди,
когда тропа была слишком узкой... Как удивительно, как необычно живут
горожане!
Всех этих чувств я уже не мог испытать в 1952 году, когда от Рушана до
Кала-и-Хумба промчался в легковом автомобиле по Западно-Памирскому тракту
имени Сталина, 
проведенному
в 1940 году там, 
где была тропа. Путь от Хидза до Язгулема я проделал
за два часа и еще через три часа был в Рохарве, 
на Ванче, то-есть мы
пересекли этот участок не за семь мучительных суток, 
как прежде, 
а всего за
пять часов! Столь же быстро промчался я и от Ванча до Кала-и-Хумба, который
стал многонаселенным районным центром. 
Ни одного знакомого овринга на тракте
не осталось. Только следы старой тропы коегде с трудом я мог разглядеть
высоко над собой или далеко внизу. Колеса машины на поворотах узкой дороги
проносились в нескольких сантиметрах от края пропасти, 
борт машины порой
нависал над бездной... 
Но все, все вокруг было иначе: 
проще, удобнее,
совершеннее. 
Памир теперь уже не был ни загадочной, 
ни труднодоступной
страной. 
Он стал таким, 
каким мы, 
медленно покачиваясь в седлах, хотели его
увидеть в наших мечтах. Мечты исполнились!..
Москва, июль 1954 года
326