Бартанга растекаются десятками рукавов, -- только здесь и можно
переправиться через эту многоводную реку вброд.
И в прошлом веке и в нынешнем -- до середины тридцатых годов -- здесь
всегда содержались три-четыре пары верблюдов, 
на которых и совершалась
переправа через Бартанг. Так, чтоб не подмочить вьюков, 
в этом месте не раз
перекладывал их с лошадей на верблюдов и я. Впрочем, 
сами мы, 
всадники,
сотрудники экспедиции, 
привыкшие на Памире ко всяческим рискованным речным
переправам, 
не оставляли здесь седел своих лошадей. 
И хотя вода здесь
касалась не только стремян, 
но и крыльев седел, 
переправлялись верхами.
"Воды разных рукавов реки, -- записал я однажды в дневнике, -- сливаясь
и прыгая волнами на мелях, 
образуют много сталкивающихся течений, иногда
почти встречных одно другому. Все они отражают краснеющий блеск заходящего
солнца, 
оно низко над поверхностью воды, 
вода горит серебром и золотом,
мчится так стремительно, что кружится голова. Сверкающая, 
слепящая глаза
вода обдает нас пеной, бурлит и стучит камнями, 
обгоняя нас, затевается мне
за голенища. 
Моя лошадь держится отлично. Переезжая верхом такую воду, надо
в седле отклоняться в сторону течения, чтоб возместить угол наклона
наваливающейся на течение лошади. 
И приходится преодолевать инстинкт,
заставляющий наклоняться как раз в другую сторону: туда же, куда и лошадь.
Инстинкт обманывает и может привести к падению лошади вместе с всадником, 
а
это в памирских реках нередко кончается гибелью обоих... 
"
Опытом мы уже обладали немалым, 
и потому все переправы верхом на
лошадях для нас обычно оканчивались благополучно.
В пятьдесят втором году никаких верблюдов здесь я уже не увидел, 
а
легко и просто, 
не выходя из кабины грузовой автомашины, 
переправился на
надежном пароме, 
там, 
против кишлака Шуджан, 
где единый поток Бартанга еще
не разбежался на рукава.
С нетерпением приближался я к старинной крепости Кала-иВамар, 
памятной
мне с тех лет, когда в ней еще жил прежний
правитель Рушана, 
старый хан Абдул-Гияз. Он сдавал в аренду
красноармейскому посту и помещение крепости и хороший плодовый сад, 
а взамен
ему и трем его молодым женам постом были выстроены два маленьких домика в
саду, у самой стены над Пянджем 
(теперь этих домиков не существует).
В тридцатом году, остановившись в Кала-и-Вамаре на гостеприимном
красноармейском посту, 
я побывал в гостях и у хана. 
В моем путевом дневнике
от 23 августа того года записано:
"... После обеда в крепости, иду через сад к хану АбдулГиязу. В саду
меня встречают красивые девушки, 
объясняют: дальше нельзя, 
там -- марджи,
жены хана. Зовут его. 
Он выходит, высокий, 
дипломатически приветливый старик
в туфлях на босу ногу, 
в серых штанах, 
в жилете афганского покроя поверх
серой рубашки, 
подпоясанной красным платком. Садимся под яблоней, 
служанка
выносит сушеные абрикосы на деревянном блюде, 
затем -- чай 
("без сахара!" --
извиняется хан). Хоть и с трудом, 
но объясняется он по-русски.
На воткнутой ханом в землю толстой палке, охватив когтями ее
шарообразный, 
украшенный мелкой бирюзой набалдашник, 
сидит, прислушиваясь к
нашей беседе, 
старый ручной сокол, 
с которым хан некогда охотился...
Абдул-Гияз 
(мне известно о нем, 
что он тайком занимается контрабандной
продажей опиума) рассказывает мне о себе. Чванливо перечисляет все ветви
своей родословной, хвалится своим прапрадедом -- "большим ханом, 
владевшим
Шугнаном и Рушаном" и "взявшим однажды Кашгар". Рассказывает о своем детстве
в Кабуле, куда его отец был доставлен закованным в кандалы по приказанию
эмира Абду-р-Рахмана; 
о медресе, 
где учился вместе с Амануллой-ханом; 
о
бегстве в Россию в период первой мировой войны...
Затем Абдул-Гияз показывает мне тщательно завернутый в белый платок
обрывок черной парчи, 
привезенный из Каабы его отцом, -- на лоснящейся парче
вижу матовые части крупных арабских букв. Потом хан читает свои стихи,
320