отправлены в Кабул на воспитание. Население изнемогало под афганским
гнетом, 
а в перспективе ожидался голод и связанные с ним бедствия".
Б. Л. Громбчевский описывает паническое бегство населения от афганцев:
"Спустившись в долину Мургаба, 
мы в продолжение трех дней по дороге
встречали сплошные толпы шугнанцев, 
направлявшихся в пределы России...
Беглецы шли быстро, бросая по дороге уставший скот и имущество, 
стараясь
уйти, 
по возможности дальше от афганцев... Бедствие этих несчастных не
поддается описанию. Все в рубищах, 
с котомками за плечами, 
несли на себе,
кроме домашнего скарба, 
грудных и маленьких детей. Тут же гнался домашний
скот, половина которого подохла или же разграблена была памирскими
киргизами. Дорога буквально устлана была трупами животных, 
которые,
разлагаясь на солнце, 
заражали воздух невыносимым зловонием. 
За каждым
табором тянулась вереница больных и отсталых, преимущественно стариков и
женщин с детьми. 
Столь ужасную картину народного бедствия воображение
европейцев вряд ли может себе представить... 
"
Рассказывая о жесточайших зверствах афганцев, Б. Л. Громбчевский
описывает, как в верховьях реки Гунт "женщины изнасилованы были на глазах
отцов и мужей, дети бросались в пылающие костры, 
а затем вся партия
подвергалась поголовному избиению".
Совершенно естественно, что когда вступивший на Памир русский военный
отряд полковника Ионова в 1891 и 1892 годах изгнал оккупантов за пределы
Пянджа, 
все местное население встречало русских как своих освободителей,
оказывало им всяческое содействие, умоляло не уходить от берегов Пянджа.
В 1895 году действовавшая на Памире русско-английская разграничительная
комиссия окончательно установила, что государственная граница России
проходит по реке Пяндж.
Войны, 
казни, рабство на правобережье Пянджа кончились. Исторические
пути афганского и русского Шугнана, 
Вахана, 
Рушана с тех пор разошлись.
Через четверть века на правом берегу Пянджа полную свободу и независимость
народам принесла Великая Октябрьская революция, 
на левом же берегу все
осталось, 
как прежде, 
как сто и как тысячу лет назад: 
высится дряхлая
феодальная крепость над Пянджем, 
в ней живут афганские нукеры.
На правом берегу тоже была небольшая старинная крепость. Теперь нет
даже ее руин. Из тех камней, 
какими были сложены стены крепости, построены
здания семилетней школы колхоза имени Карла Маркса, 
а рядом со школою --
колхозный магазин. Фундаменты крепости превратились в ограду плодового сада.
Чуть ниже их из-под камня выбивается ключ чистейшей горной воды. 
Камни
вокруг испещрены религиозными изречениями; 
это место когда-то считалось
священным, 
здесь в кишлаке Поршнев уже при советской власти жил последний из
оставшихся в советском Бадахшане ишанов, 
печальноизвестный всему местному
населению поршневский ишан. Здесь был его дворец с искусной резьбою по
дереву на столбах, подпиравших террасу, на щитах, 
укрывавших ее от ветра и
солнца. Сохранился лишь сад, тот, что был когда-то единственным в кишлаке --
он устроен рабским трудом "пасомых", 
в нем был даже виноград, 
неведомый в ту
пору в других местах Шугнана.
В 1920 году, когда у поршневского ишана гостили чиновники эмира Бухары,
захватившие на короткое время власть в Бадахшане, 
на деревьях сада были
повешены четыре комсомольца шугнанца. 
Это были первые комсомольцы Памира из
первой на Памире поршневской ячейки комсомола.
Здесь, 
в Поршневе, 
была создана первая на Памире школа, -- кишлак
Поршнев был в ту пору больше Хорога: Поршнев состоял из двухсот хозяйств,
когда в Хороге насчитывалось всего лишь девяносто.
Здесь, между Хорогом и Поршневом, 
развевались на длинных шестах
тряпочки, 
лоскутья халатов и чалм паломников, 
приходивших к мазару имама
Зайин-аль-Обедина, 
и здесь же в наши дни виднеется каменная трибуна, которая
стала центром советских праздников в дни 1 Мая и 7 ноября: 
сотни колхозников
318