Но летом и осенью в колхозных кишлаках в тех местах благодать, 
и о них
я тоже расскажу в этой главе.
Тридцатые годы!..
Кончены дни в Хороге -- дни отдыха и общения с живущими обычной жизнью
людьми. 
В эти дни мы не седлали и не вьючили лошадей, 
не ставили палаток, 
не
разжигали костров,
не намечали по утрам маршрут на неверной карте. Вся амуниция висела на
гвоздиках на стене, 
мы 
(единственный период за все путешествие по Памиру!)
разгуливали в белых парусиновых брюках и без полевых сумок; 
обедали за
столом в столовой, ходили по вечерам з гости; иногда смотрели кинокартины.
Но такой отдых скоро подходил к концу. Это было переломное время: 
до него,
тде бы мы ни блуждали по Памиру, считалось, что мы идем вперед. После Хорога
мы знали: 
мы возвращаемся с Памира, 
наш путь -- на Сталинабад, и, 
значит,
все ближе к дому!..
Наступало, наконец, 
то утро, когда ставший родным запах конского пота
снова бил в нос, когда мы в истрепанных брезентовых сапогах, 
обвешанные с
плеча на плечо амуницией, 
вновь топтались вокруг завьючиваемых,
заседлываемых, 
кряхтящих, 
нетерпеливых и -- с отвычки -- капризничающих
лошадей.
Вокруг нас, уже ничем не похожих на горожан походных людей, 
толпились
обретенные в Хороге друзья, их жены, 
их дети, 
насовавшие нам в полевые сумки
толстые пачки писем... Нас провожали с грустью, 
и мы расставались с
хорогцами с той же грустью, -- пожить бы еще в Хороге!
Но... в путь!
Резким движением я переносил правую ногу через круп коня, 
садился в
седло, пробовал стремена, 
и мой застоявшийся конь выносился вперед.
Счастливый путь!..
Осторожней на оврингах!..
Ни пуха ни пера до самого Дюшамбе!
В тридцатом году старое название таджикской столицы еще не исчезло из
обращения. 
В тридцать первом году никто в Хороге, 
кроме дряхлых стариков
дехкан, 
уже не говорил Дюшамбе.
Караван вытягивался по длинной хорогской улице, 
знакомый звон подков по
камням мелодично отдавался в ушах, 
еще долго-долго за уходящей из Хорога
экспедицией бежали мальчишки, -- кто из них тянул двумя ручонками к седлу
спелую дыню, 
кто, суя мятую абрикосину, выпрашивал карандаш; щебет, гомон
шугнанских мальчишек оставался последним впечатлением от Хорога, 
город
отсекался надвинувшимся с правой стороны скалистым мысом, 
хаосом битых,
острых, 
нагроможденных под мысом скал; тропинка, 
вырубленная в каменном
массиве, извивалась у самой гунтской воды, 
Гунт отступал, начиналась широкая
песчаная и мелкокаменистая отмель устья. Слева уже широко и свободно лился
спокойный
мутновато-серый Пяндж, 
за ним высоким горным склоном надвигался
афганский берег, мы проезжали через маленький кишлачок Тым.
Теперь в этом кишлачке новый плодовый сад колхоза имени Сталина; тогда
сада не было, 
росли только высокие тополи, 
но уже и тогда слева от Тыма
плоский берег реки назывался аэродромом: именно сюда дважды в истории Памира
опускался самолет летчика Баранова, 
первый раз в 1929 году, второй раз 18
августа 1930 года.
Есть у меня рассказ о том, 
как жители афганских кишлаков Шив и Крондиз,
расположенных над берегом Пянджа, 
приняли первый советский самолет,
показавшийся в небесах, 
за "живого бога" своей исмаилитской религии, 
и была
паника в кишлаках, 
по призыву местного халифа все попадали лицом вниз и
314