носильщикам, 
соединили их всех и себя с ними веревками и медленно
поднимались, 
страхуя друг друга, 
руководя каждым движением носильщиков,
потому что никаких альпинистских приемов они, 
конечно, 
не знали.
Затем я один без веревки полез вперед, рубя ступени и расширяя для
носильщиков сделанные тремя моими товарищами.
От ледопада я ждал больших трудностей, оказалось, что подъем с
"кошками" вовсе не труден и прост, Главная опасность была в угрозе обвалов,
Все нижнее поле фирна, далеко под нами, 
было сплошь завалено глыбами свежих
лавин и ледяных обвалов, 
и каждую минуту мы могли оказаться сметены
следующим.
Поднявшись по ледопаду, наперерез ему, к левому его борату, к скале,
что высилась "островом" между двумя языками ледопадного потока и выдвигалась
над ними острым черным балконом, 
все мы собрались вместе, 
сняли "кошки" и
полезли вверх по каменной осыпи. 
Она была предельно крута, 
но не опасна, 
и
если б не тяжесть подъема с рюкзаками, 
то мы утомились бы гораздо меньше.
Ушедшие вперед спустили вниз большой камень; 
он долго, 
большими
скачками летел, направляясь на меня. 
Я стремительно отскочил в сторону, и он
промчался, 
ударившись 
в 
то место, 
где я 
только что стоял.
Носильщики отстали опять. 
Пока мы поднимались по осыпи, 
солнце зашло за
вершины гор. Выбравшись на голову скалы, 
после небольшого фирнового ската,
мы оказались на превосходной, ровной, 
закрытой со всех сторон скалистой
площадке. 
Она походила на ладонь, услужливо протянутую нам гигантской
скалой, 
чтоб мы, 
пигмеи, могли все спокойно на этой ладони расположиться.
Она состояла из черного, затейливо отполированного ледником, монолитного
скального выступа. 
Мы решили на ней заночевать, 
потому что здесь были в
безопасности от лавин " обвалов, -- они обязательно прошли бы либо левее,
либо правее нас.
Примерно через час сюда поднялись носильщики. Женщины 
(очень смело и
хорошо поднимавшиеся весь день) расставили себе палатку, носильщики сделали
то же, завхоз, как всегда, устроил себе ложе из продовольственных рюкзаков,
я с Каргиным, 
Сауковым, 
Голубевым и Коровиным, 
положив на скалу палатку,
развернули на ней спальные мешки, 
решив спать под открытым небом.
Не было ни воды, 
ни огня, поэтому я изобрел такой ужин: 
по полбанке
сгущенного молока и по две ложки сухого, 
замешанного в это молоко какао.
Стемнело. Мороз усилился. Отогревшись в спальных мешках, 
я с Каргиным
съели свои порции. Оказалось, 
очень сытно, 
но достаточно противно: женщины и
завхоз возмущались такой едой. Я занялся перезарядкой пластинок, 
а потом
созерцанием звезвздного неба, 
сопровождаемым подробными астрономическими
объяснениями Каргина.
Высунув нос из спального мешка, 
я вижу и Кассиопею, 
и Пегаса, 
и Малую
Медведицу, и Змею, 
и Полярную звезду, и какую-то, 
с правой стороны, 
звезду
южного неба, Я уже давно не любовался столь удивительно чистыми звездами.
4 октября 1932 года. Ночью было холодно и сверху и снизу; гудели
обвалы, 
внизу и вверху трещал лед, 
и сны были странными. Встали мы рано и
вышли рано, 
ничего не съев и не выпив, 
решив отогреться подъемом. 
Сразу
полезли по скале, без особых трудностей вылезли к верхнему фирну, где уже
кончался ледопад.
Здесь, 
пробив ледорубами в трещине лед, 
обнаружили воду и пили ее из
лунки в 
ожидании носильщиков.
Вышли на фирн и двинулись по фирну, и тут появилось изза гор солнце,
осветив снег и лед, 
которые искрились вокруг, пленяя нас бесчисленными
оттенками всех -- и нежных и строгих -- тонов.
Завхоз один ушел далеко вперед. 
Мы кричали ему, требуя, чтоб он
остановился, подчинился альпинистской дисциплине.
Шли, 
лавируя между трещинами и прыгая через них. Без труда добрались до
перевала, 
почти неощутимого, 
здесь расселись на снегу отдохнуть. Я дрожал от
298