Перед темнотой я сосчитал окружающие нас ледники. Их со всех сторон
около двадцати.
Всю ночь трещит лед и где-то слышны обвалы.
Проснулись рано, 
чтобы как можно раньше выйти. Мороз. Завхоз выдал по
банке мясных консервов. Остатки дров ушли на кипячение чая, 
по полкружке на
человека, 
на сей раз -- строго. Двух носильщиков из шести, тех, кто по вине
завхоза оказался без полушубков, 
мы отправляем назад. Перераспределение
груза на четырех носильщиков и на каждого из нас, 
мужчин.
Оставляем здесь девятнадцать банок рыбных консервов в рюкзаке,
соорудили над ним пирамиду из камней, 
запомнили место. 
Вышли в десятом часу.
Погода хорошая, хотя с утра все небо было в тучах, 
на вершинах и на леднике
Красной Армии выпал снег. К нашему выходу тучи рассеялись.
Идем медленно, 
все поднимаясь. Иногда забираемся в такой лабиринт
трещин, 
ям и холмов, что приходится возвращаться и высылать разведку, обычно
Коровина и переводчика Азиза.
Меня поражает рюкзак Коровина: 
он больше, 
чем у всех других. Как можно
тащить на эту высоту такую тяжесть?
Выходим к левому борту ледника, 
но не к самому борту, 
а к морене,
последней в этой стороне. 
По ней добираемся до ледопада, минуем первый его
язык и под вторым останавливаемся, 
дожидаясь носильщиков. 
Один из них,
увидев, куда ему придется лезть, 
до крайности испуганный ледопадом, 
намазал
себе назом 
(подъязычным табаком) 
глаза и ноющим тоном заявил, что он больной
и итти не может. При этом он снял подбитые триконями ботинки и, 
сев на
камень, 
хотел уже сбросить с себя рюкзак.
Я осмотрел его глаза и убедился, что зрение его не пострадало, 
а кроме
того, 
понимая, 
что одного оставить его здесь нельзя, 
сурово заявил, 
что
обманывать нас не позволю. 
Он потребовал себе очки, 
но когда ему дали
очки-консервы, 
он
30 П. Лукницкий
надел их на лоб, 
а не на глаза, ноя, что, мол, 
очки мешают ему
смотреть, 
а без очков он итти не хочет. Только когда другие носильщики,
также получив очки, 
высмеяли его, 
он снова надел ботинки и двинулся к
ледопаду.
Пройдя по низу мимо второго языка, 
мы начали подъем слева 
(вдоль
правого его борта), 
по стыку ледника со скалой. Пришлось лезть по скале. 
В
одном месте -- крутом, 
сыпучем, 
трудном -- нужно было пролезать, 
прижимаясь
животом к скале. Азиз, 
Коровин и завхозв вылезли вперед и наверх, 
а я
застрял, 
зацепившись фотоаппаратом, 
съехавшим мне на живот. Сзади напирали
все остальные, -- им некуда было деться, 
они стояли на таком месте, где
опасно было пошевелиться, 
поэтому я не мог отступить назад. Просил Азиза
подать мне ледоруб, 
но он ушел вперед, 
сказав, что ему самому не на что
опереться.
Точка опоры у меня была весьма относительная. Завхоз сверху спустил
веревку, и мы все выбрались, 
держась за нее. Отказалась от веревки Лавина:
смело и легко пролезла без посторонней помощи.
Взобравшись выше, 
я размотал свою веревку, спустил ее носильщшикам;
пользуясь моей поддержкой, 
они пробрались благополучно.
Мы поднимались по осыпи, 
перерезая ее чуть выше перегиба, 
где она
обрывалась отвесом. 
И там, 
где нам пришлось огибать мыс скалы над отвесом,
оказалось следующее скверное место, которое каждый из нас одолел с большой
осторожностью.
Мы вылезли на фирновую площадку между двумя ступенями ледопада; тут
позволили себе краткий отдых: ледяной водой каждый из нас запил кусочек
шоколада и несколько штук печенья. Занялись фотографированием, 
а потом,
надев "кошки", двинулись к подножию верхней гряды ледопада. Коровин, 
Сауков
и завхоз впереди рубили ступеньки, 
а я, 
Каргин и Голубев помогали
297