только по одежде -- по глиму, по выцветшей, 
неопределенного цвета тюбетейке
да по сыромятной обуви -- пехам в нем можно было определить горца.
Полный достоинства, 
он поздоровался с Курбан-Ассейновым, 
и со мной, 
и
со всеми, 
кто вместе с нами полулежал или сидел на паласе, 
под добрым
тутовым деревом, 
постоял, 
послушал наш разговор, 
а потом грузно сел, 
положил
палку поперек колен, 
сложил поверх нее свои сильные, 
заскорузлые руки и,
выждав паузу в нашей беседе, оказал:
—- Хорошо!.. Все хорошо у нас на Бартанге! А по-моему, 
не все хорошо! Я
вижу, 
ты, 
секретарь, 
не все приезжему товарищу говоришь. А ты говори ему
все, 
нам от этого польза будет! Если товарищ из Москвы, 
он так просто
глотать слушанное не будет. Он кому надо скажет, ему радиотелефон не нужен,
ему бумажку с печатью писать не нужно. 
Он сам приедет в Сталинабад и приедет
в Москву, 
своим языком расскажет. Пусть там рассудят! Вот! Я пастух, 
ты
знаешь меня хорошо. У нас на Бартанге план сто сорок тонн сена, 
а мы можем
накопить столько? Неправда! 
Не можем. Шестьдесят тонн -- это хорошо.
Семьдесят тонн, это всего больше. 
Колхозный максимум! Вот!
Он так и сказал: 
"максимум", 
и я удивился, откуда на Бартанге стало
известно такое слово. 
Он продолжал:
—- Поголовье скота у нас планируется на сто сорок тонн сена, 
а косим мы
в два раза меньше. Потому -- падеж! 
Сенокосы вспахали под пашню. 
Это хорошо?
Нет, плохо, если падеж скота. Мы должны расширять люцерну в орошать новые
земли, 
иначе каждый год десять процентов, 
пятнадцать процентов окота мы
будем терять, понимаешь, 
нехватка кормов! Что получается? Личный скот
колхозники продают колхозу, потому что сами не могут прокормить. Это
законно? Нет такого закона, неправильно это!
Посмотри на эту гору туда! За горой -- Язгулем, такое же место, как наш
Бартанг, 
в самой верхней части хорошие пастбища есть, долина Рохдзау. Кругом
лед, 
снег, 
сверху льется вода, 
внизу, 
как в чашке, -- кругло, 
тепло:
долина!.. Язгулем, 
ты знаешь, 
принадлежит не нам -- Ванчекому району,
Ванчский район пастбища Рохдзау отдал Рушану, потому что из Ванча через горы
туда невозможно ходить. А ты думаешь, 
из Рушана возможно? От самого Пянджа,
по всему Язгулему вверх надо пройти, 
а дорога там хуже нашей тропы. Из
Рушана скот не ходит туда...
Нам через перевал Биджраф туда день пути. А мы скот гоняем... ты,
товарищ, 
знаешь, 
что мы скот гоняем к Кара-Булаку, за двести километров, 
за
Сарезское озеро? Мы можем там половину нашего окота держать, пастбище
хорошее, 
но двести километров по такой дороге гонять, как ты думаешь, что от
окота останется?
Так что же ты предлагаешь? -- перебил пастуха КурбанАссейнов. -- В
Рохдзау тоже нельзя гонять, 
ведь перевал Биджраф месяца три проходим,
остальное время закрыт снегами!
Это правильно! 
Рохдзау -- тоже нехорошо! -- невозмутимо согласился
колхозный пастух. -- Я предлагаю... Я предлагаю скот на машинах к
Кара-Булаку возить, 
и продукты возить на машинах, 
и самим на машинах ездить!
Рохдзау я предлагаю, 
как временную меру, 
а потом -- все на машинах, 
ты
слушай меня, 
секретарь, 
мы не в старое время живем, 
чтобы груз на себе
таскать. Вьючного скота у нас, 
сам знаешь, 
сколько: тридцать лошадей,
шестнадцать верблюдов, двести ишаков, 
а нам надо на Бартанг одной муки сто
пятьдесят тонн привезти, 
нам надо привезти на два миллиона рублей остальных
грузов. 
Мы половину груза таскаем на плечах. Если ты секретарь, 
ты должен
ночи не спать, хлеба не есть, 
с женой не разговаривать, 
пока не добьешься,
чтобы нам здесь построить дорогу. Большую дорогу. Для сильных машин дорогу!
Как везде на Памире, 
такую! Вот что я предлагаю. А не с этой палкой ходить.
Я эту палку внуку
261