рядом со мной, -- это был уже знакомый мне по совместной ночевке в пути
почтальон Шарипов. 
Он пришел в Си-Пондж пешком, 
сделав почти одновременно со
мной тот же путь, 
который я одолел верхом. Вынимая из портфеля пакеты с
печатями, 
а из сумки -- пачки газет и писем, 
он передавал их через стол
Курбан-Аосейнову, и тот торопливо распечатывал их.
Через час, 
на берегу Бартанга, 
там, 
где еще не очень давно виднелись
руины старинной крепости и где теперь пестрели цветы в палисаднике возле
хорошего двухквартирного дома, 
я вошел в мехмонхоне -- комнату для гостей,
устроенную рядом с квартирой секретаря. Перед верандою дома, 
на хорошо
разделанном огороде, 
розовели созревающие помидоры, -- никогда прежде на
Бартанге не бывало помидоров! 
Над этим домом, 
так же как и над многими
другими, 
мимо которых я проходил, виднелись мачты телефона и радиоантенны.
В свежевыбеленной, 
предоставленной мне комнате, 
с большим окном на
шумливый Бартанг, я увидел две чисто застеленные кровати, стол, накрытый
клеенкой, лампу...
Но провести ночь я захотел все же на вольном воздухе, на открытой
террасе дома, 
называемой здесь дуккон.
Мой спутник -- солдат Шаламанов провел весь вечер на гулянке,
УСТРО@ННОЙ в его честь жителями Си-Понджа. Появление пограничника в
Си-Пондже -- редкость. Вся молодежь, 
включая сипонджских девушек, 
хотела
оказать молодому солдату внимание; 
было устроено чаепитие, 
слышались хоровые
песни и музыка; звуки гармони смешивались со звуками бартангских струнных
инструментов и бубнов, и, 
во всяком случае, 
там, 
под тутовыми деревьями в
центре Си-Понджа, 
где происходила вечеринка, 
было очень весело.
‚.. Утро. Лежу на дуккон, обдуваемый свежим горным ветром, 
который
порывами налетал на меня всю ночь. 
Надо мною шуршит сухая листва-навеса из
жердочек, из тонких тополевинок; подо мной на обмазанном глиною каменном
ложе вчетверо сложены одеяла, 
а одним из таких ватных одеял я накрыт. За
спиной только что говорил радиорупор, 
я слушал Москву, далекую отсюда
Москву, из которой в Си-Пондже за все времена побывали, 
может быть, 
не
больше полутора-двух десятков людей. Громкоговоритель висит над дверью в
дом, 
дверь открыта, 
и мимо меня -- тихо-тихо, чтоб не разбудить гостя, --
ходит немолодая, 
но удивительно грациозная и красивая жена Курбан-Ассейнова,
хлопочущая по хозяйству. Ее зовут Нордона. Вот из дома в белом платье вышла
их дочь, маленькая и тоже безупречно-красивая тринадцатилетняя Ватан-Султан.
В переводе это имя значит: 
"Властительница родины". 
Она направилась к реке
мыться.
Передо мной -- огород. Белеют цветки картофеля, розовеют
наливающиеся солнцем, 
еще зеленые помидоры, 
растет капуста, 
которую
громко жует рыжая, 
с крутыми серыми рожками коза. "Кец-кец!" -- зовет ее
хозяйка, ставя на землю деревянную чашку. По краям огорода -- цветник, 
в
метр высотой стебли цветов, красных, 
крупных, как розы, 
похожих на наши
пионы, 
и другие -- синие, 
напоминающие "иван-да-марью".
Коза подошла к грациозной Ватан-Султан, и та, 
в своем белом платье, 
в
цветистой красной тюбетейке, 
с коралловыми бусами на шее, 
загорелая,
внимательная, 
присев на корточки, 
доит козу.
Цветник обведен оградой, 
сложенной из камней, 
составлявших некогда
стены крепости, что высилась на этом месте и исчезла навеки. 
В крепости был
глубокий колодец, вода просачивалась в него под почвой из реки Бартанг, и
потому защитники крепости на случай осады не нуждались в вылазках к реке.
Курбан-Ассейнов, работая на огороде, за год до моего приезда нашел
наконечник стрелы и несколько монет.
Дальше за оградой -- сжатые поля, 
за ними, 
полукружьем, поселок
Си-Пондж, 
деревья его плодовых садов, 
в просветах между деревьями серые и
белые дома, 
с открытыми дуккон, 
с застекленными окнами, 
с квадратными
башенками-кладовками во дворах. 
Крыши домов -- плоские, 
все дома либо
254