простиравшейся на двести километров по долине реки от кишлака Имц в низовьях
Бартанга до реки
Кудара, 
впадающей в нее в верховьях. Эти сведения интересны: 
во всей
волости насчитывался четыреста сорок один дом, 
и вот каково было хозяйство
всех двадцати трех кишлаков этой волости в том тридцатом году:
пшеницы на поливной земле было посеяно 952 пуда, 
а на неполивной,
богарной (такая пшеница называлась ляльм) -- 95 пудов 10 фунтов; ржи 
(л а ш
а к) --255 пудов 10 фунтов; ячменя 
(д ж а у) -- 1217 пудов 5 фунтов; гороха
(мах) -- 413 пудов 30 фунтов; проса -- 529 пудов 25 фунтов; капусты (карам)
посажено 1 фунт; картофеля 
(картошка) -- 2 пуда 3 фунта; клевера -- 3 пуда
20 фунтов...
Больше ничего бартангцы в ту пору не сеяли. 
Каждое дерево было у них на
счету. Тутовых (т у т) деревьев во всей долине насчитывалось 2 246, 
яблонь
(м а у н) -- 726, 
абрикосов 
(нож) 
и ореха 
(г у з) 
было 2 
035 деревьев, 
груш
(м ар уд) -- 159% деревьев. Подсчитано было и каждое не плодовое дерево, --
их было 
7 
670 штук.
284 быка 
(ходж), 
174 осла 
(маркаб), 
59 лошадей 
(в ор д ж), 
21 верблюд
(у х тор) -- вот весь скот, который был записан в ведомостях волостного
исполкома. Поголовье коров и овец в ведомостях обозначено не было.
Мерой веса в ту пору считался а м бан (5 пудов). Урожай пшеницы в
лучших местах достигал четырех амбанов с пуда, 
а на плохой земле пуд
посеянного зерна давал не больше одного пуда урожая...
Так беден, 
так нищ был Бартанг!
Не надолго хватало бартангцам размолотого на примитивных водяных
мельницах зерна. Хлебные или гороховые лепешки считались лакомством. Мясо
люди пробовали только в редких случаях, когда овцы, 
корова или верблюд
разбивались, 
сорвавшись в пропасть, или бывали задавлены камнепадом. Вкуса
сахара бартангцы не знали, 
соль была роскошью, доступной не всем. Большую
часть года бартангцы питались сушеными тутовыми ягодами, из которых
изготовляли подобие халвы (тут-пист), а в зимние месяцы варили траву,
выкопанную из-под снежных сугробов.
Голод и болезни были постоянными, 
неразлучными спутниками бартангцев.
Лихорадка, трахома, 
оспа обессиливали людей. Последняя из частых до этого
эпидемий желудочных заболеваний была в 1928 году. Но с тех пор Бартанг все
чаще посещали врачи, 
в 1930 году в Си-Пондже уже существовала амбулатория, 
в
декабре 1929 года в Си-Пондж пришел пешком присланный из Хорога врач
Канцевич. 
Он прожил здесь до июня 1930 года, но, изголодавшись и заболев
сам, 
не выдержал трудностей существования и ушел в Хорог 
(в июле, 
худой,
изможденный, усталый, 
он встретился мне на Восточном Памире; 
на чахлой
лошаденке он уезжал навсегда с Памира). 
В августе, когда я посетил Си-Пондж,
амбулатория была заперта на замок, 
в Си-Пондже и по всей долине Бартанга не
жил ни один русский человек. 
В 1930 году однажды приходил в. Си-Пондж только
хорогский дорожный мастер Ступницкий, 
а за год перед тем, 
кроме геолога
Юдина с его коллектором Лавровым, 
приходили сюда из областного центра лишь
техник Беляев да один из членов хорогской партийной организации, Майский.
Так редки, так единичны были здесь в ту пору советские работники!
От последней ночевки, 
в кишлаке Рид, 
Юдин и я шли сюда двенадцать
часов, 
пришли уже в темноте и под дробный грохот бубнов, 
отгонявший птиц от
посевов, 
едва нашли в себе сил разостлать у ручья кошму.
Утром, 
наблюдая солнечные лучи, что радиусами расходились от зубцов
высившегося над нами скалистого гребня, 
дрожа от холода в ожидании, когда
солнце само выглянет изза горы, 
мы завели беседу с бартангцами, 
обступившими
нас. 
Они курили чилим, 
передавая его один другому. В отрепьях глимов,
надетых на голое тело, босые, 
покрытые язвами и болячками -- явным
следствием авитаминозва, 
исхудалые, 
истощенные, 
впалогрудые, 
они ожидали, 
что
мы, 
пришельцы, 
угостим их хоть какой-нибудь едой. 
Мы, 
по совести говоря,
252