трудно. 
На обратном пути мы одолели и эту осыпь, 
запасшись, 
по совету
бартангцев, 
длинными палками, 
которые помогали нам "грести" в щебнистом,
осыпающемся склоне. 
В этом месте все шли поверху, 
а я, идя впереди, 
выбрал
себе другой путь: под осыпью, 
по воде, 
и едва не был унесен Бартангом,
потому что зыбкая ссыпь продолжалась и под водою. 
Держась за береговой
склон, 
я обрушил на себя щебень и мелкие камни, 
но все же сумел уклониться
от последовавшей за ними каменной лавины. 
Сильб9д перепугав моих спутников,
наблюдавших сверху и выкрикивавших мне какие-то бесполезные советы, 
я
выбрался из этого малоприятного места самостоятельно.
Кстати, через двадцать два года, 
в 1952 году, проезжая это же место
верхом по проделанной здесь, 
но постоянно засыпаемой камнями тропе, 
я вместе
с лошадью едва не был увлечен камнями в реку и только случайности обязан
своим спасением. 
Это место на многие годы вперед, 
при любой
дорожностроительной технике, останется одним из самых опасных на всем
Бартанге.
В Багу мы ночевали под деревом, 
на глинобитном ложе у ручья. 
1 сентября
1930 года я записал в полевую тетрадь:
"Всю ночь -- сильный ветер, низкие облака, 
закрывающие горы, 
порывами
—- дождь. Спали под одеялами, 
было холодно. 
С гор падали камни. Проснулись
рано, 
ночь для меня была почти бессонной из-за скверного самочувствия и
головной боли.
Поедем ли на турсуках? Но бартангцы не возражают против плавания в
такую погоду и готовят плот. Значит, плывем. 
Не завидую им. 
Плот из
жердочек: десять 
в 
одном направлении, 
три -- в другом.
Наши три носильщика со всеми вещами ушли в Шуджэн по оврингам.
Управлять плотом взялись три жителя Багу. Еще с вечера они разошлись
собирать турсуки, -- к утру принесли: часть из Рида, часть из Имца, 
да
несколько нашлось здесь, 
в Багу. Набралось десять турсуков на плот и два --
для пловцов.
Тучи бродят, пасутся по горам, 
как животные. Дождь, 
сыро, мокро,
скользко, холодно, серо. Плот готов. Идем к реке и переходим вброд несколько
ручьев. 
На плот настилают два снопа сена, кладут сверху нашу войлочную
кошму, 
и мы садимся. Два бартангца, 
закрутивших за шею свои глимы (суконные
халаты), 
в которые закручена и обувь, 
оседлывают два турсука и, 
оказавшись
по живот в студеной воде, 
толкают наш плавательный снаряд. 
Мы отплываем. Я
-- в свитере, 
Юдин -- в зеленой рубашке... Третий бартанжец сидит на плоту
между нами.
Затычки в турсуках на этот раз более "совершенные": катушки из-под
ниток, 
затыкаемые палочками.
Плывем. Турсуки шипят, выпуская воздух. Бартангцы фыркают, загребая
ногами. Все трое -- и те два, что ведут наш "корабль", и тот, что сидит с
нами на "палубе", прикладываются ртом к катушечным вентилям и поддувают
турсуки на ходу.
Скалистые берега стремительно мчатся мимо. 
На бурунах нас подбрасывает
и обрызгивает. Мы идем со скоростью быстроходной моторной лодки, лавируя
между порогами и камнями. 
Очень холодно и мокро, 
даже нам, 
сидящим на плоту,
а каково нашим "кормщикам"?
Скоро 
(через полчаса?) -- кишлак Имц. 
Причаливаем к берегу, дождь
шпарит, 
мы промокли окончательно. Жидкая грязь. Босиком идем по ней, 
потом
надеваем мокрые туфли и, 
пройдя весь кишлак, 
входим в чод сельсовета.
Сельсовет -- темная комнатушка, 
одинокие плакаты на стенах, ломаная
скамейка. Разговор с председателем сельсовета, 
угощающим нас абрикосовыми
косточками и чаем.
Наши пловцы в халатах греются у очага и дрожат. Им готовят атталя
(гороховую похлебку).
В Имце -- 175 жителей. Земли -- "сто пудов в кишлаке и двадцать --
249