оказался за ней, 
на хорошей площадке, 
откуда продолжалась тропа.
Палавон-Назар как бы перелетел по воздуху.
Он стоял на той стороне, 
спокойный, 
ободрительно улыбающийся: вот же,
мол, 
видал? Ничего трудного!
Но я понял, 
что мне такого прыжка не сделать. Я рассчитывал: даже если
палец правой ноги не соскользнет вниз, 
то как я, 
обращенный к скале лицом,
перенесу левую ногу к следующей выемке? Ведь мне придется ступить на нее
мизинцем и на нем одном удержать вес тела?
Конечно же, 
не получится!
И я стоял, 
не решаясь прыгнуть, 
в позорном страхе, 
не зная, 
что делать
дальше.
И Палавон-Назар понял, что убеждения были бы бесполезны: этот русский
человек здесь не пройдет. Такой путь годится только для них, бартангцев!
И он нашел выход из положения. Быстро размотав свою чалму, 
он накрутил
один ее конец себе на руку, в другой конец заложил увесистый камень и кинул
его мне. 
Я поймал его.
Все дальнейшее было просто: привязав конец к поясному ремню, 
я кинулся
в 
прыжок очертя голову и, 
конечно, 
сорвался, 
но, 
повиснув на чалме, 
описал,
как маятник, дугу и оказался у площадки, 
на которой стоял Палавон-Назар. Мне
осталось только крепко ухватиться за выступ скалы и выбраться на нее.
Так же перебирался и Юдин, 
а Ходжа-Мамат и Иор-Мастон перепорхнули
через скалу без посторонней помощи.
Это ничего сейчас! -- сказал нам Палавон-Назар. -- Сейчас тепло, вода
ничего... Зимой, 
правда, плохо. Очень плохо зимой: здесь лед! Много наших
людей здесь в воду падало!..
И что же? -- не совсем умно спросил я.
Ничего. Пропали люди. Ий-о, дух гор! 
Нам здесь надо колючку, дрова
носить. 
Мы овец носим здесь, все, что надо, 
носим! 
Плохой овринг!
На нашем пути по Бартангу было несколько десятков оврингов. 
Очень
разнообразных.
Теперь этих оврингов нет. Аммонал и динамит поработали здесь. 
По всей
Бартангской тропе, когда нет камнепадов и лавин, 
можно проехать верхом, хотя
во многих местах и приходится спешиваться, 
проводить коней в поводу.
Со времени первого моего путешествия по Бартангу прошло двадцать три
года. 
Но я до сих пор хорошо помню все ощущения, 
испытанные мною на Бартанге
тогда. Очень хорошо помню!
На плавательном снаряде
Оврингт Овчак находился выше устья правого притока Бартанга -- речки
Биджраф. 
Это был второй по счету овринг, 
на пути от Си-Понджа, 
вверх по
Бартангу. За один только день пути от Си-Понджа, 
через кишлак Разудж, речку
Кумоч-Дара и Биджраф до кишлака Аджирх надо было преодолеть пять труднейших
оврингов.
Кроме того, перед кишлаком Аджирх необходимо было переправиться с
правого берега Бартанга на левый. Эта переправа, 
совершалась на плоту из
надутых воздухом бараньих шкур. 
Такой плот бартангцы называют сааль, 
а
каждую надутую воздухом шкуру, 
отдельно, -- з и нотц, или с 
а на ч.
Ниже Си-Понджа такую же переправу, 
с одного берега на другой, 
мы
совершали дважды, 
а вообще в моих путешествиях по Памиру мне пришлось
пользоваться саалями, 
или, 
как мы называли их, 
турсуками, 
довольно часто.
Вот что записано у меня в путевом дневнике 1930 года:
"... Утром из кишлаков Багу и Рида бартангцы принесли восемь турсуков и
несколько лепешек. Лепешки были сразу же съедены нашими носильщиками. Все
занялись вязкой плота из свежих ветвей: девять веток в одном направлении,
три -- в другом. Ветви обвязываются зеленой корой, 
сорванной с лозняка,
растущего тут же на берегу. Такой каркас, или "палуба", плота укладывается
246