тот, который снял со своих плеч ХоджаМамат, потом поднялись к нам оба
оставшихся внизу бартангца, 
и я с удивлением глядел на семидесятилетнего
Иор-Мастона, -- каким могучим человеком надо быть, 
чтобы в таком возрасте
подтягиваться на руках над пропастью!
С тех пор навсегда я полюбил бартангцев за их удивительные ловкость,
выносливость и бесстрашие!
‚.. И еще один овринг запомнился мне хорошо. Этот овринг назывался
"Овчак", 
повидимому, 
правильней было бы называть его "Об-чак" -- "Капающая
вода". 
О нем сами бартангцы говорили за несколько дней до того, как мы к
нему приблизились, 
говорили, 
цокая языком, 
с недоверием поглядывая на нас. Я
понял, что это особенно страшный овринг.
Когда мы к нему приблизились, 
я был удивлен: при первом взгляде в нем
не было ничего страшного. 
Тропа в этом месте проходила совсем невысоко над
рекой, всего в нескольких метрах. 
Разъяренный Бартанг, казалось, 
яростно
рвал скалу, 
входившую в воду под сравнительно острым углом, 
а 
совсем не
отвесно. Уклон скалы был, 
вероятно, 
градусов в сорок.
Мы подступили к оврингу по таким же, 
как уже описанные мною,
бревнышкам, 
наложенным на деревянные клинья, 
вбитые в трещины скалы. Правда,
вода кипела под самыми этими бревнышками, 
нависшими над ней наподобие
балкона, 
но эта вода была так близка под нами, 
'что никакая боязнь высоты
проснуться здесь во мне не могла, 
а вода, 
как бы она ни бесилась, меня
вообще никогда не пугала, может быть, 
потому что я с детства был хорошим
пловцом.
-- Овчак! -- многозначительно сказал, оглянувшись на меня
Палавон-Назар, 
неизменно шедший впереди, 
и я подумал: 
"Что же может грозить
нам на этом овринге?"
Но когда Палавон-Назар остановился 
(за ним остановились мы все) 
и я
разглядел наклонную скалу, 
которую предстояло нам пересечь 
по горизонтали, 
я
просто решил, 
что пройти здесь немыслимо. 
Скала была гладкой, словно
отполированной. 
Всю ее покрывал микроскопический, 
зеленый мох, 
сквозь
который сочилась, 
скатываясь к реке, вода -- тоненькая водяная пленка. Вся
эта наклонная скала, уходившая высоко вверх и врезавшаяся совсем близко под
нами в бурлящую реку, была шириною в каких-нибудь три метра. 
За нею тропа
продолжалась, 
надежная, 
идущая по естественному карнизу тропа.
Но как преодолеть эти три метра? Ведь если поставить на наклонную скалу
ногу, 
нога не удержится, 
скользнет вниз, 
руками держаться тоже решительно не
за что.
Палавон-Назар, 
присев на тропе, развязал шерстяные тесемки, 
стягивающие
у щиколоток его пехи -- местные, 
сыромятные сапоги. 
Снял их, 
стянул с ног
шерстяные, узорчатые джюрапы, 
повел пальцами босых ног, словно проверяя
пружинистость своих пальцев. 
Потом показал нам впереди, 
на замшелой скале,
крошечную выбоинку, 
в которой, как в чайной ложке, держалась вода, 
и
объяснил, что ежели поставить туда большой палец правой ноги, 
а ладонями на
мгновенье опереться о плоскость скалы, 
то на этой точке опоры можно
продержаться, 
пока будешь переносить левую ногу к следующей, 
такой же
крошечной выбоинке. А там -- будет еще одна!
И предупредил, 
что все нужно проделать мгновенно, 
как бы одним скачком,
иначе ничего не получится. Слова "не получится" означают, что человек
скользнет вниз по скале, через мгновенье окажется в бурной воде Бартанга, 
и
уже никто никогда его не увидит, потому что бурун втянет его под воду, 
а там
грохочут непрерывно перекатываемые по дну камни.
—- Ты смотри, 
хорошо смотри! -- сказал Палавон-Назар мне. -- Я пойду,
смотри, как я пойду, потом ты пойдешь!
Я смотрел с предельным вниманием, 
но увидел только легкий, как балетное
па, 
скачок Палавон-Назара. Я едва заметил,
как босые ноги его мгновенно прикоснулись в трех точках к скале, 
и он
245