отклонится? Но если Палавон-Назар влезет на верхний выступ, то,
примостившись на нем 
(хотя выступ так мал, что и примоститься там, кажется,
негде), 
он прижмет руками верхний конец жерди к скале, 
и мой путь наверх
окажется более надежным. Внизу жердь будет под наблюдением Юдина, 
вверху --
Палавон-Назара, 
и весь вопрос в том, 
сумею ли я преодолеть мой страх,
карабкаясь над пропастью вверх по жерди. Физических сил-то у меня хватит, 
в
этих странствиях все мы натренировались, руки мои сильны. 
Но одна мысль 
о
том, 
что от меня до реки по отвесу триста метров высоты, 
заставляет меня
содрогаться, 
и я гляжу на приступающего к штурму этого препятствия
Палавон-Назара едва ли не с ужасом: мне кажется, его жизненный путь окончен,
еще секунда, 
я увижу промелькнувшее мимо меня тело, 
закрою глаза и стану
ждать только далекого всплеска внизу. Впрочем, 
если бы Палавон-Назар
сорвался, всплеска, пожалуй, 
мы и не услышали бы!..
Но Палавон-Назар охватывает жердь руками, 
ногами, 
спокойно и, 
я бы
сказал, деловито. Подтягивается на руках, 
обжимая ногами жердь. Уверенными
движениями он лезет все выше, 
и мой взор прикован к верхнему концу жерди,
поерзывающему в расщелине скалы. Жердь прогибается и чуть-чуть, едва слышно,
потрескивает. Переломится?
Позади меня раздается вздох, -- это Юдин, 
у которого, видимо, 
тоже
замерло сердце, 
перевел дух. 
О Ходжа-Мамате и Иор-Мастоне, 
стоящих над
пропастью позади него, 
я не думаю: 
они к этим делам привыкли!
Я забыл сказать, что свой огромный рюкзак, 
перед тем как лезть по
жерди, Палавои-Назар положил у моих ног, -- я сам помогал ему с величайшей
осторожностью освободиться от этого груза, -- неверное движение, 
и оба мы
вместе с рюкзаком сорвались бы с узкой тропы. А теперь я грудью лежу на
рюкзаке, руки мои сжимают нижний конец жерди, 
прикрученный к скале
берестяною веревкой, голова моя неестественно повернута: 
я смотрю наверх.
Жердь дрожит под тяжестью взбирающегося по ней Палавон-Назара, 
и эта дрожь
передается моим рукам, 
а от рук -- передается сердцу, 
и дыханье мое
разрешается отрывистым, 
глубоким вздохом, таким же, как вздох Юдина, 
который
только что послышался позади меня.
Последний рывок Палавон-Назара, жердь дернулась, мне показалось на миг:
"все пропало", 
и потом голос:
-- Ий-о, рафик!.. Теперь ты иди!
Я вижу над собой загорелые, жилистые, 
крепкие руки Палавон-Назара,
ухватившие конец жерди, 
я чувствую за собой молчаливое ожидание моих
спутников, 
которым чертовски
неудобно стоять в напряженных позах над пропастью, 
на узкой тропе,
ощущаю холодок в сердце, 
но податься мне некуда, 
выбора у меня нет, -- я
ведь сам, 
по доброй воле, 
отправился в эту многотрудную экспедицию! -- я
поднимаюсь на ноги, 
переступаю через огромный рюкзак, 
к которому сейчас
привалится Юдин, 
накладываю ладони на жердь чуть повыше моей головы,
невольно кидаю взгляд вниз, 
где на дне бездны клокочет, вся в пене, река, 
и
вдруг, сразу набравшись решимости, 
стиснув зубы, 
подтягиваюсь на руках, 
и
жердь, 
охваченная мною, 
вибрирует под моей тяжестью...
Через минуту Палавон-Назар протягивает мне свою сильную, 
волосатую
руку, она безмерно надежна, 
моя жизнь сразу же гарантирована этой рукой. Еще
рывок вверх, 
и я -- на той крошечной площадке, 
с которой Палавон-Назар
отступил по верхней тропе, чтобы освободить мне место. Вздох облегчения
таков, 
что, 
наверное, 
его слышат внизу, 
и почти с чувством злорадства я
думаю: 
"Ну-ка, Георгий Лазаревич, посмотрим, как влезешь ты!.. 
"
Теперь я крепко прижимаю верхний конец жерди к расщелине, 
сразу
проснулось чувство товарищества, -- крепче, 
крепче держать! -- и я с опаской
гляжу на подтягивающегося ко мне снизу Юдина: 
ведь он тяжел, 
гораздо тяжелее
меня, 
выдержит ли эта проклятая жердь?
Потом Юдин вытаскивал на веревке рюкзаки, 
тот, что лежал на тропе, 
и
244