дверь теплушки, 
вспрыгнул, 
безоружный, 
в вагон. Затаив дыхание, 
люди слушали
доносившиеся изнутри увещевания, 
которые в другую минуту могли бы вызвать
хохот: "Барсик... Барсик... Иди в клетку! Ну, иди же, барсик!.. 
" Самое
удивительное в этой истории: барс действительно вошел в клетку, смелый
человек захлопнул за ним дверцу и выскочил из вагона с таким видом, 
как
будто ничего особенного не произошло. Так вот, этот человек, 
несомненно
бесстрашный и уж, 
конечно, 
навидавшийся за свою жизнь всяких Ввысот, 
не мог
итти по ущелью Бартанга. У него кружилась голова, 
он был бледен, и, 
застряв
на одном из опасных мест, 
над пропастью, 
он отказался двигаться дальше,
заявив, что если сделает еще хоть шаг, то погибнет. Его пришлось нести на
спине одному из бартангцев, который, кстати, принял его страх серьезнее, 
чем
участники экспедиции, 
пытавшиеся понукать и увещевать своего товарища. 
"Он
все равно сорвется! -- сказал горец. -- Пусть я, как больного, его понесу!"
И пока не кончились самые трудные овринги, этот человек, 
привязанный к спине
своего спасителя, 
был ни жив ни мертв. Вот что такое боязнь высоты,
вызываемая оврингами Бартанга!
И когда я сам испытал, что такое бартангские овринги, 
я решил, 
что
второй раз в моей жизни никогда не пойду на Бартанг, прежде чем тропа туда
не будет улучшена.
Но в первом моем путешествии -- в тридцатом году -- мне все-таки
удалось справиться со своим страхом: я прошел весь намеченный по карте
маршрут и удивлялся Юдину, 
двинувшемуся по этому пути уже в третий раз.
Увлечение геологической теорией, 
которую в ту пору разрабатывал его ищущий
мозг, оказывалось для него побудителем, заставлявшим итти на любой риск,
пренебрегать любой, 
смертельной опасностью... И за это одно я уважаю Юдина,
многие черты характера которого мне так же не нравились, 
как и другим
сотрудникам памирских экспедиций тех лет.
Но о Юдине у меня уже был случай поговорить, 
а сейчас я хочу описать
подробно хотя бы один или два запомнившихся мне овринга.
Так вот, вниз, 
по отвесу, -- около трехсот метров 
(вспомните: это в два
раза больше, 
чем высота нового здания Московского университета). А внизу --
никогда не умеряющий своей ярости, 
негодующий на сжимающие его скалистые
стены Бартанг. Даже с этой высоты видно, 
как воды его бурунят, выгибаясь над
разбросанными по дну реки каменными глыбами. 
Мы идем по тропе, 
скала тянется
отвесом и вверх, 
и что там лад нами, 
с тропы не видно. Тропа, по которой мы
шли, 
прямо перед нами обрывается. Ее нет: голая скала уходит вниз. 
И в том
месте, где она обрывается, 
торчком стоит длинная иссохшая жердь, чуть
потолще, 
чем моя рука у плеча. Верхний конец этой жерди прислонен метрах в
трех над нами к расщелине скалы, 
от которой там, наверху, тропа идет дальше,
сначала по каменному карнизу, 
выступу известнякового пласта, 
а потом по
прилепленным к скале бревнышкам. 
Они покоятся на вбитых в трещины деревянных
клиньях, 
серых от ветхости, растрескавшихся. 
К клиньям бревнышки прикручены
сухою, 
свитой в подобье веревки берестой. Чтобы продолжать путь, 
нам нужно
поочередно влезть по вертикально стоящей жерди, как по мачте, туда наверх.
Внизу, у наших ног жердь прикреплена к выступу скалы такой же берестяной
веревкой, 
а вверху к расщелинке не прикреплена ничем: предполагается, что
прислоненная к расщелинке она зажата ею достаточно надежно. 
Но это только
предположение. 
И кажется сомнительным, 
что эта иссохшая жердь могла
выдержать тяжесть карабкающегося по ней человека, 
который к тому же должен
забыть о том, что под ним трехсотметровый отвесный обрыв.
Нам, 
четверым, 
конечно, лучше, 
чем Палавон-Назару: 
он должен лезть
первым, 
и пока он будет лезть, наверху некому придержать конец прислоненной
к расщелинке жерди; 
я могу
придерживать руками только нижний ее конец. А что, если жердь
243