маленьких пастбищ, лепившихся по склонам, высоко над селением. Все вокруг было незнакомо, непонятно и страшно. Длинное озеро сверкало там, где была река. Оно упиралось в огромное нагромождение каменных глыб, перекрывших ущелье во всю его ширину. А половины горы, нависавшей над селением прежде, не было. Вместо нее стояла чуть не до неба каменная стена, обрывистая, невиданная им никогда. Сначала Иор-Мастон подумал, что заблудился, что это не то ущелье, в котором жили его деды, в котором родился и вырос он сам. Иор-Мастон взобрался на вершину хаотического нагромождения скал, чтобы сверху определить, куда же попал он из-за своей непонятной ошибки? Он привалил к расшщелине камня мешок соли, решив, что вернется за ним, когда отыщет правильный путь. Прыгая с камня на камень, переползая с одной скалистой громадины на другую, протискиваясь в щели между остроугольными рваными камнями, он углублялся все дальше в этот зловещий мир и не мог разобраться ни в чем. Он смотрел вверх, на снежные кромки высоких хребтов, на острые гребни водораздела. Наконец он узнал, хорошо узнал, все то, что было видно вверху, -- очертания этих горных массивов были знакомы ему с детства. Но все внизу было незнакомо ему. Там должно было находиться его селение, а селения не было. Внезапно он понял все. Ему стало так страшно, что, сразу вспотев, он бессильно опустился на камень. Медленно, словно притирая взор к высящейся над ним скалистой стене, он оглядел ее всю -- снизу доверху. И теперь он уже не сомневался ни в чем. Истина была проста, отчетлива, беспощадна. Селение находилось где-то глубоко, под хаотическим нагромождением скал, поглощенное небывалым обвалом. Иор-Мастону показалось вдруг, что теперь он один во всем мире, один, единственное существо, оставшееся в живых. С пересохшим горлом, с таким выражением глаз, словно два дня подряд беспрерывно дышал только дымом опиума, которым всегда смердил в его селении халифа, с потерянным сердцем и мокрыми от испуга руками, Иор-Мастон побежал вперед, не разбирая пути, не глядя себе под ноги, не думая. Всякий, кто взглянул бы на него со стороны, сказал бы, что этот человек спасается бегством от несущихся за ним, только одному ему привидевшихся драконов. И сказал бы себе, что этот бегущий по кручам одержим дэвами, вероятно, за большие грехи и ему все равно где бежать, потому что ненадежная его жизнь хуже смерти. Но на Иор-Мастона никто не смотрел со стороны, ибо не не было вокруг ничего живого -- одни голые, бесформенные, корявые, огромные камни завала, двенадцать квадратных километров хаоса, а под ним -- исчезнувшие навеки, погребенные навсегда тутовые деревья, крошечные участки посевов, маленькое селение, больше ста мужчин и женщин и детей, -- селение Усой, уничтоженное титанической силой природы. ‚ .. Через многие дни, через горы, ледники и снега, медленно, гораздо медленней ветра тянулась к первому телеграфу весть о грандиозном Усойском завале. Короткая телеграмма скользнула по столбцам городских газет. Она взволновала только немногих специалистов -- гидрогеологов и сейсмологов, заставила их записать несколько знаменательных цифр, заставила подумать, что следовало бы направить в район катастрофы научную экспедицию, да откуда взять средства, да и как добраться туда? В скором времени вода реки Мургаб, которой некуда было деваться, поднимаясь все выше, затопила кишлак Сарез, расположенный выше завала, -- озеро, названное Сарезским, быстро увеличивалось и становилось все глубже. В 1930 году, ночуя в одном из маленьких кишлаков в ущелье над рекою Бартанг, я из уст старика Иор-Мастона услышал рассказ об этой катастрофе, который передан мною выше. Дальше я сообщу читателю все научные данные, какие известны мне о Сарезском озере на Памире, а сейчас вернусь к старику Иор-Мастону, 239