упираются в камень. 
Полгода в году жизнь селения зависит от этих деревьев,
-- ведь только их плодами можно питаться, 
когда кончается все другое.
Две скалы, 
как два волчьих клыка, 
торчат в середине селения, 
над
обрывом к реке. На одной из них -- дом, 
такой же, как все: каменная берлога.
Он обведен обваливающейся стеной. 
Он украшен по углам вздыбленными рогами
архаров, 
ячьими хвостами на длинных жердях. Кажется, 
прямо в пропасть
выводит резная деревянная дверь, 
и только если очень внимательно
присмотреться, 
можно различить в вертикальной плоскости скалы узенькие
ступени.
На другой скале -- плоский камень, 
тот камень, 
на котором ночую я. Если
чуть выдвинуться над краем этого камня, 
то река, 
большая река Бартанг,
окажется прямо подо мною, -- высок и грозен обрыв в пенную, 
бурливую
глубину. Никто никогда не перейдет эту реку вброд. Никто не знает ее
глубины. Никто никогда не бывал против селения на другой стороне ее, -- там
нет ни отмелей, 
ни песка: скала уходит в воду отвесно. Вечно шумит Бартанг,
стучит и грохочет, забивая шумом уши людей, 
заглушая все голоса.
Если долго смотреть на его течение, 
он обязательно представится
спутанной бородой взбешенного духа гор. Иначе зачем бы колотиться о камни с
такой злобной силой? Катить с грохотом валуны? Ломать берега, рушить на себя
подмытые осыпи, 
долбить скалистые мысы, 
отполированные до черного блеска?
Разве может быть доброй эта таинственная сила воды? Сколько людей и скота
она погубила?
Конечно, 
это дух гор борется с вечностью и она треплет его белую
бороду, 
а люди в назидание должны на это смотреть. Смотреть и быть,
устрашась, 
покорными.
Так думает Иор-Мастон, 
белобородый старик, проснувшийся, 
не спящий, 
как
и я, 
на плоском камне. 
Я знаю, 
что он думает так: весь вечер он делился со
мною своими думами.
Он очень стар, Иор-Мастон, 
он прожил в здешних горах семь десятков лет.
За все эти десятки лет он побывал только в трех-четырех ближайших селениях,
таких же, как это. Незачем ему было ходить дальше. Только однажды в жизни он
ходил дальше -- ходил за солью в область Восточных Долин, 
привесив для
храбрости к своему белому халату когти убитого его отцом барса, когти,
всегда висящие на деревянном гвозде, 
вбитом между камнями в его неказистом
жилище. Иор-Мастон завязал в широкую тряпку пять лепешек из гороховой муки,
пять шариков крута -- пресного овечьего сыра и, 
опоясавшись этой тряпкой,
отправился в зимний путь. 
Это было давно. Тогда он мог ходить по горам один.
Тогда мускулы его были достаточно молоды для того, чтоб половину месяца изо
дня в день, 
от восхода до заката солнца он нес на своей спине полтора пуда
соли, 
добытой в Восточных Долинах. 
Эта соль была нужна всему селению, 
ею
Иор-Мастон хотел хоть чуточку уменьшить горсть золотого песка, 
которую
потребовал с его отца и старших братьев пришедший снизу, за податью, 
халифа,
-- эту подать каждый год он передавал сборщикам зякета, уходившим трудной
тропою в Афганистан и дальше -- к самому Ага-хану.
Когти барса помогли в тот раз Иор-Мастону. Он не испугался ни ледяных
переправ, 
ни морозных ночей в пустынных Восточных Долинах, 
ни диких зверей,
ни жестокого ветра, 
ни разреженного воздуха страшных высот. Он дошел до
Восточных Долин, 
не ошибся дорогой, 
нашел Тростниковое озеро и рядом Соленое
озеро; 
не испугавшись драконов, 
обитавших в нем, 
выломал из пласта большие
куски крупнозернистой самосадочной соли и, 
навьючив их на себя, потихоньку
побрел назад, ночуя под камнями, 
в охотничьих норах.
Он шел две недели тем же путем, 
но, 
придя в родные места, испугался.
Впервые он так испугался. Будь на его месте кто угодно другой -- любой
человек не меньше бы испугался: 
в своем ущелье, 
обрамленном отвесными
скалами и выше снежными пиками, 
Иор-Мастон не нашел ни реки, 
которая текла
здесь тысячи лет, 
ни родного селения, 
испокон века прижимавшегося к реке, 
ни
238