веранду, усадил за обильный дастархан, заботливо подложив гостю под локоть
обтянутые плюшем подушки.
Многочисленные, 
окружившие меня дети самого МародаАли и его сына,
мальчики и девочки, -- румяные, 
загорелые, 
красивые, -- все оказались
учащимися хорогских школ. 
Среднюю школу окончила и сестра старого мастера --
двадцатилетняя Азизик; теперь она работает статистиком в одном из областных
учреждений.
В этой памирской интеллигентной семье меня, 
заезжего гостя из центра,
редкого в здешних местах, 
забросали вопросами. 
Пришлось рассказывать о
театре и спорте, 
о программах столичных вузов, 
о новостях науки, 
бог знает о
чем еще! 
Глядя на исполинские горы, 
на пик Дзержинского, цепляющийся за диск
восходящей к зениту луны, 
на чистый горный ручей, 
протекающий перед домом, 
я
ощущал, 
как слово "Памир" наливается для меня содержанием своеобразным и
новым.
После ужина Сой-бегим, постаревшая, 
но сохранившая стройность фигуры и
природное изящество движений жена Марода-Али, 
взбила подушки на диване,
занимавшем весь маленький балкон, что по прихоти хозяина дома повис над
самым склоном ущелья. Полулежа на этом диване, 
наслаждаясь покоем и
созерцанием вольно дышащей легким ветерком ночи, 
я остался наедине с
Мародом-Али, 
чтобы помолчать или тихонечко разговаривать -- как захочется...
И мы долго молчали, 
а потом завели очень неторопливую дружескую беседу.
-- Кто все это мне дал? Как ты думаешь? -- опросил меня старый мастер.
-- Ведь так, как живу я теперь, это называется -- счастье! Может быть, 
ты
думаешь, 
мне это дал бог?
—- Сколько лет прошло, -- вспомнив о прежней религиозности моего
старого знакомца, уклончиво сказал я. -- Ты и теперь в бога веришь?
С таинственным выражением лица, 
приблизившись ко мне вплотную,
Марод-Али прошептал:
—- Ты помнишь, 
я всегда говорил тебе, что я дурак? А теперь я не совсем
дурак. Много видел, узнал еще больше, 
теперь умным стал, как мои ученики...
Ты знаешь, 
из тех учеников, 
которых ты видел тогда, некоторые стали
техниками, 
а один -- инженером... И некоторые воевали с фашистами, -- ты
знаешь, 
наш памирский народ никогда ничего не боялся, 
кроме бога. Когда была
война, многие мои ученики ехали на пушках в Берлин, -- ты был на войне,
видел сам такие пушки, 
которые на железных ногах ходят... Я их не видел,
потому говорю "на ногах", 
но ты не смейся, 
не думай, что я не знаю, 
как
выглядят танки, -- кто теперь не ходит в кино!.. Бог, бог!.. 
О боге мы
говорим... Вот я стал умным... 
В электричество верю, -- видишь этот провод:
сам я с моим сыном тянул его сюда из Хорога... 
В радио верю, -- дети спят, 
а
то сейчас повернул бы ручку приемника!.. 
В ячмень, что под ледниками теперь
растет, верю... Ты уже был в Ботаническом саду, вон на той террасе? Знаю,
был, 
не отвечай мне: 
каждый, 
кто в Хорог приедет, сразу идет туда. А там дом
двухэтажный есть. Ты думаешь, 
кто его строил? Я, Марод-Али, строил... И вот
эти цветы и деревья мои оттуда взял. 
В науку верю!.. А в бога... в бога не
верю я. Всегда что-то выше человека перед ним должно быть. 
Раньше бог над
человеком был, 
теперь над человеком... Как ты думаешь, 
что над человеком
теперь?
Мне не хотелось итти на эту уловку. Мне хотелось, чтоб Марод-Али
высказался сам до конца. Поэтому я молчал, 
и Марод-Али не выдержал паузы:
-- Над человеком, 
скажу тебе, 
теперь сияет то, что он сам творит. Ты
понимаешь меня?
Я ответил старику очень коротко:
Это правда.
Конечно, 
правда. Я всегда правду тебе говорил. Только она тоже от ума
человека зависит. Теперь наша правда -- самая настоящая, 
кто может нас
обмануть? Вот такая теперь заповедь у меня!
И Марод-Али отодвинулся от меня, 
взглянул вдаль, 
на зубцы гор, тех, что
217