искусно пробитых аммоналом, 
укрепленных бетоном. 
Расширен, 
увеличен был
и старый канал, 
построенный -- в далеком прошлом -- плотником Мародом-Али. А
вся эта цветущая местность, 
где не оставалось ни клочка неиспользованной
земли, 
была теперь колхозом имени Карла Маркса, 
богатым хорошим колхозом.
Целый день водили меня местные комсомольцы по садам и участкам посевов,
показывали семилетнюю школу, сложенную из камней, 
оставшихся от давно
рассыпавшихся руин древней ханской крепости. Я осмотрел вое, что
комсомольцы, 
гордые своим колхозвом, 
считали важным показать приезжему: 
и
гараж с колхозной автомашиной, 
и радиоузел, и стационарное кино, 
и магазин,
и достраивающийся клуб.
Я спросил комсомольцев: 
знают ли они Марода-Али? Да, 
они его знают и
относятся к нему с уважением, 
он жив и здоров, 
он попрежнему столярничает в
Хороге... Да, 
конечно, 
в те времена, 
когда они еще только на свет
появлялись, 
каналы было строить труднее...
Эти молодые парни, 
которым чуть не все в мире теперь доступно, 
не
особенно задумывались о том, какие усилия потребовались Мароду-Али, чтоб
протянуть над пропастью тот первый советский канал.
Вернувшись в Хорог, 
я разыскал мастерскую, 
в которой работает
Марод-Али. 
Мы сразу узнали друг друга. Старый мастер, воспитатель
многочисленных ныне кадров хорогских плотников, 
изменился мало: 
то же живое,
энергичное, 
только теперь изборожденное морщинами лицо, 
тот же веселый юмор
в глазах, те же сильные рабочие руки, 
о которых, 
помню, 
двадцать лет назад
он любил говорить:
-- Если ударю ребром ладони -- как нож. Если ударю ладонью -- как
молот!
Мы расцеловались. 
С гордостью рассказав, как он живет, как зарабатывает
столярным и плотничным трудом от двух до трех тысяч в месяц, 
Марод-Али
пригласил меня в гости, указав рукой куда-то вверх, где над высокой горой,
над Хорогом, 
в этот вечерний час загорались звезды:
-- Там мой дом. Вот, чуть ниже тех звезд, -- видишь, 
там мои звезды!
Под гребнем горы, 
на той верхней террасе, что несколько лет назад была
каменистым необитаемым пустырем и где теперь вырос поселок хорогских рабочих
и служащих, 
я увидел сверкающие, 
как созвездия, 
электрические огни; 
между
ними темнели силуэты деревьев... Этот поселок носит название Хуфак.
Мы долго поднимались туда, 
поднялись почти на триста метров по
вертикали, 
миновав много садов, 
тихо звенящих
водой каналов и узеньких, укрытых ветвями шелковицы переулочков. Дом
Марода-Али оказался многокомнатным, 
зажиточным, 
добротно и красиво
построенным. 
С веранды его открывалась великолепная перспектива: 
город
внизу, бурлящий в лунном сиянии Гунт, сады и поля колхоза имени Сталина. 
В
этом гостеприимном доме, 
в кругу семьи, 
состоящей из восемнадцати человек, 
я
провел незабываемый вечер.
Старший сын Марода-Али -- Марод-Мамад повел меня к себе в комнату,
познакомил со своей двадцатипятилетней женой Когаз-бегим. Она сейчас же
взялась готовить угощение, 
входила и выходила в двери, 
и каждый раз ее
шелковое платье волновалось на легком горном ветру. А Марод-Мамад, 
усадив
меня за стол, 
заваленный книгами и свежими журналами, рассказывал о себе. Я
узнал, что в прошлом он был комсомольцем, 
а с 1949 года стал членом партии;
что окончил он ту самую школу-десятилетку, 
в которой сейчас работает
учителем истории, 
и что продолжая учиться, заканчивает Хорогский учительский
институт. Потом я отвечал на жадные расспросы Марода-Мамада о литературе, --
мой собеседник оказался серьезным и умным читателем, его суждения о
прочитанном были продуманны и интересны.
Разговор о литературе прервался, 
когда старик МародАли повел меня на
216