ролей в классических и современных пьесах.
Здесь же получил первую известность заслуженный артист Таджикской ССР
Мехрубон Назаров, 
который ныне заканчивает высшее образование в Москве;
отсюда начали свой путь в искусстве многие памирские девушки, 
ставшие
артистками Таджикской Государственной филармонии.
Сегодня в этом тесном зале смотр колхозной художественной
самодеятельности.
Верхом на осликах и верхом на конях несколько дней ехали и шли пешком
по скалистым тропинкам дети жителей ущелья Бартанг, чтобы подойти к
расположенному в низовьях реки селению Имц, 
где ожидала их присланная из
Хорога автомашина; 
колхозницы Шах-Дары и Гунта вышивали новые узорные
тюбетейки, 
кроили атласные платья, 
отправляя дочерей в столицу своей горной
страны. 
Из ваханских, 
глядящих на ледники Гиндукуша кишлаков, 
из Ишкашима,
где вдоль долины ветры несут пакистанский песок, 
от абрикосовых садов
Андероба, 
Пиша и Дарморахта -- со всех сторон, из всех ущелий Горного
Бадахшана съезжалась в Хорог детвора на этот ежегодный смотр.
Разодетые в шелк, 
в новеньких туфельках, 
с лиловыми, 
белыми, 
красными,
синими платочками, 
обводящими тюбетейки, школьницы целыми днями гуляли по
хорогским аллеям, 
слушали мальчиков, 
наигрывающих песни на свирелях --
сурнаях, 
сами наполняли Хорог песнями и дробной музыкой чангов -- маленьких
бубнов; робели, читая на афишах свои имена; волновались, вступая в Дом
народного творчества.
И вот они здесь, 
в зале, 
среди таких же, как они, 
зрителей, 
и за
кулисами, и, 
наконец, 
на ярко освещенной электричеством сцене...
Я сижу в первом ряду, 
в середине зала. Танцует Давлятходжи
Курбон-Мамадова, 
приехавшая с Бартанга, грациозная, 
вся отдающаяся танцу. Я
смотрю на нее и еще 
смотрю на девочку лет четырнадцати, 
стоящую у рампы и
самозабвенно следящую за всем, что делается на сцене. Эта девочка --
тоненькая, 
с умным, 
выразительным лицом -- горожанка и не участвует в
смотре. 
Но по ее восторженным глазам, 
по чуть заметным движениям ее тонких
пальцев, 
я понимаю, 
что она про себя, если можно так выразиться, 
внутренне
повторяет сейчас танец Курбон-Мамадовой.
Положив локти на край сцены, 
она не аплодирует убегающей за кулисы
Давлят-ходжи, 
она ждет следующую исполнительницу все с той же жадностью. 
И
так же самозабвенно следит теперь за красавицей Сайлон Зоольшоевой, девочкой
шугнанкой, чьи розовые шальвары мелькают в гоняющихся за ней переменных,
цветных лучах "юпитера".
А Курбон-Мамадова, 
уже забывшая о том, как только что сама исполняла
плавный, 
все убыстряющийся старинный бартангский танец, 
теперь стоит рядом с
той девочкой у рампы и так же увлеченно смотрит на сцену.
На сцене -- танцы, 
и песни, 
и декламация, 
и игра на памирских
музыкальных инструментах. 
Объявляющий программу взрослый паренек в черном,
прилично 
сшитом городском костюме сам азартничает; 
его тон торжествен, 
его
загорелое, 
в капельках пота лицо отражает волнение за каждого рекомендуемого
им исполнителя, 
за каждую исполнительницу.
После концерта председатель областного исполкома -- гунтский таджик
Паноев, 
грузный, 
добрый, 
улыбчивый, 
стоя на сцене, 
вызывает лучших
исполнителей по именам, 
вручает грамоты, жмет маленькие детские руки
заботливо, осторожно. 
И кажется, что зал может рухнуть от рукоплесканий.
Выйдя в фойе, 
я рассматриваю развешанные здесь по стенам фотографии и
эскизы: 
"Сказка Гафиза", "Бесприданница", 
"Южнее 38-й параллели", 
"Коварство
и любовь", 
"Золотой кишлак", 
"Тошбек и Гулкурбон" -- произведения всемирно
известные и произведения, известные только в Хороге.
Ночь. Иду домой по залитой луною аллее тополей, 
потом вдоль Гунта,
сверкающего, 
как расплавленное серебро. Горы впереди, 
над которыми плывет
луна, 
погруженные в 
тень 
горы, 
в контражуре: 
гигантские, 
уходящие к
поднебесью стены. Гребни этих гор выше Хорога на три километра!
Все получившие грамоты завтра наполнят большой самолет и полетят через
211