В длинном розовом ситцевом платье, 
в красных шальварах Мизринамо изящна
и грациозна, 
и только рыжие парусиновые туфли портят общий "восточный" стиль
этой хорогской девушки.
Она вертит в руках карандаш, 
графит сломан, -- и беспокойно
оглянувшись: кто бы его починил? -- замечает в руке одного из учителей
перочинный нож. Торопливо встает и. 
с наивной непосредственностью молча
протягивает учителю свой карандаш. Учитель начинает чинить его, 
а Мизринамо
стоит, смотрит по сторонам, прикусив кончик платка, 
прижатый рукой ко рту.
Получив карандаш, 
так же молча отходит, садится за парту и о чем-то
напряженно думает, полураскрыв свой маленький рот. В ее глазах волнение,
лицо озарено беспокойной мыслью. 
Тонкими пальцами девушка проводит по лбу,
потом губы ее что-то шепчут, 
она затеняет ладонью свой билет. Никто, 
кроме
меня, 
не обращает на нее внимания, 
все слушают ответы юноши, 
стоящего перед
экзаменационным столом; 
а я вижу, как в пальцах Мизринамо дрожит карандаш и
как, 
скрывая от всех свое волнение, 
девушка насильственно самой себе
улыбается...
Вот ее вызвали. 
Она подошла к столу, сбросила платок на плечи и, 
внятно
прочитав свой билет, стала отвечать быстрыми словами, чуть-чуть запинаясь,
негромко. Все глаза устремлены на нее, и, 
кинув уверенный взгляд на сидящих
за партами, 
она отвечает уже громко и бойко. 
Но я замечаю, 
как она
покручивает свое серебряное кольцо и как пальцы ее опять скользят по лицу,
по губам, будто сгоняя видимую ей одной тень.
Чем дальше, 
тем все уверенней держится девушка, 
ее ответы правильны и
точны, 
она уже знает, что не запнется, 
не ошибется -- в ее лице теперь
гордость, -- да, отметка будет хорошей, да, мечта Мизринамо исполняется: она
станет учительницей! Ее, 
свободную, 
образованную, будут ценить и уважать в
родном селении -- в кишлаке Дарморахт, 
на берегу Пянджа, 
прямо против
афганской тропы, 
на которой каждый день она видит иностранную пограничную
стражу, видит афганских баев, 
феодалов, -- о, 
они забили бы камнями любую
девушку, которая осмелилась бы на их берегу разговаривать с мужчинами вот
так, 
полным, 
звучным голосом, 
гордо стоя перед ними с открытым лицом, 
не
опуская глаз, не знающих унижения!
Мизринамо -- "похожая на египтянку". Так назвали ее родители,
колхозники, 
но она похожа сейчас на любую смелую русскую девушку, от которой
отличает ее только национальное шугнанское платье.
На все вопросы она ответила хорошо. И, 
не улыбнувшись, 
спокойная,
самоуверенная, 
она отходит, минуя первую парту, 
приостанавливается, 
но,
вероятно, подумав: 
"Да, ведь я уже больше не ученица!" -- решительно выходит
из класса.
Экзаминатор вызывает следующего студента...
Учительский институт существует в Хороге с 1949 года. Педагогическое
училище -- с 1930 года. 
Но тогда это училище помещалось в сложенном из
неотесанных камней чоде, учеников в нем можно было пересчитать по пальцам, 
и
эти ученики едва овладевали азбучной грамотностью.
Теперь в училище больше четырехсот студентов, из них пятьдесят
заочников. 
В этом году в числе окончивших училище было сорок четыре девушки.
Когда я возвратился на правый берег, уже стемнело. 
Под звездным небом
шел киносеанс. Хорогцы смотрели "Секретаря райкома" -- фильм, 
виданный ими
уже не раз. 
На скалах, вокруг площадки со скамьями, 
на деревьях, 
по склону
горы сидели бесплатные зрители -- весело и беззаботно перекликавшиеся
мальчишки.
По главной улице
Улица Ленина в Хороге, 
обсаженная тополями, 
превратившаяся в тенистую,
прямую аллею, 
стала соединительным звеном между двумя огромными памирскими
автомобильными трактами -- Восточным и Западным. 
Она оказалась почти в
середине 1300-километрового пути из Сталинабада в 
Ош и обеспечивает жизнь
203