Левый берег Гунта превратился теперь в новую часть города, 
и многие
городские учреждения перебрались сюда:
здесь просторно, 
здесь оазисы садов постепенно сомкнутся, 
срастутся в
сплошной зеленый массив.
Я зашел в один из таких садов и увидел перед собой большое белое
здание.
Хорогский учительский институт. Первое высшее учебное заведение на
Памире!
В группе вышедших на крыльцо молодых людей я узнал знакомого мне по
Сталинабаду шугнанского студента Гуломэтдина Гулямикова. Он оказался теперь
директором заочного отделения педагогического училища, 
которое помещается в
том же здании института. Приветливо поздоровавшись, 
он сказал, что сегодня в
училишще выпускной экзамен, -- не пожелаю ли я присутствовать?
Так, приглашенный в один из классов, 
я оказался за экзаменационным
столом, рядом с четырьмя педагогами. 
Сижу наблюдаю. 
На столе букеты
желто-красных цветов. За партами хорогская молодежь -- десятка два юношей и
две девушки. Все юноши одеты по-городски: кто в пиджаке, кто в белой
рубашке, 
один в белом кителе; тюбетейки, 
фуражки и кепки лежат на партах.
И опять я не могу не припомнить времени, 
когда ни один шугнанец не
носил пиджака, 
все одевались тогда в плотные халаты из овечьей шерсти, 
были
обуты в сыромятные пехи, 
натянутые поверх узорных джюрапов -- шерстяных
чулок.
Три больших окна класса такие же, как окна школьных зданий Москвы:
стены и потолок чисто выбелены, 
дощатый пол вымыт. Высоко под потолком
портрет Ленина в красной раме и большие фотографии -- портреты руководителей
партии и правительства.
Разговор идет по-таджикски. Учителя шугнанцы спокойны и деловиты.
Просматривая разложенные перед ними бумаги, 
они вызывают студентов, и пока
один отвечает, другой, вернувшись с билетом к парте, обдумывает ответ.
—- Мизринамо! -- вызывает учитель девушку.
Мизринамо Худорамова встает, медленно подходит, волнуясь, 
приложив
палец ко рту.
Я весь внимание: как будет держаться на экзамене, 
как будет отвечать
памирская девушка перед лицом наблюдающих ее мужчин? Тяготеют ли на ней века
истории ханств, 
века угнетения женщины? Ведь я нахожусь не в Москве, 
не в
Сталинабаде, 
а на самой афганской границе, 
за которой женщина и ныне не
смеет даже мечтать об азбучной грамотности! Ведь Мизринамо росла здесь, 
в
теснейших горах, и еще не видала ни железных дорог, ни хлопковых полей, 
ни
заводских станков, 
ни даже трехэтажных зданий!..
Я ловлю каждый малейший жест этой девушки, 
стремясь угадать по нему
психологическое ее состояние.
Ей дают билет, 
спрашивают, какой номер.
-- Шестнадцатый! -- отвечает она, 
берет лист бумаги со штампом училища,
неторопливо поворачивается, 
садится за первую парту, раздумывает,
оглядывается. На ее губах проскальзывает улыбка. Ее глаза и длинные ресницы
черны, 
в смуглом лице, 
в сверкающих ровных белых зубах -- свежесть
молодости. Волосы ее расчесаны на прямой пробор и заплетены в две черные
тяжелые косы, уходящие под белый платок, 
охватывающий зеленую шелковую
паккол (тюбетейку). Платок позади головы стоит, как воротник, и небрежными
складками спадает на плечи и руки -- маленькие, 
тонкие, 
выразительные. 
На
безымянном пальце -- серебряное кольцо, 
на запястье -- два браслета из
черных, 
белых и красных бусинок. 
Шею девушки свободно охватывает ожерелье из
коралловых звеньев, 
перемежающихся с черными и белыми стеклярусными
цилиндриками.
202