исполкома, 
больницы, 
школы, 
кооператива, 
Дома народного творчества. Еще в
1930 году в этих одноэтажных каменных, 
побеленных известкой домах стены
изнутри и потолки были обтянуты ситцем, чтоб на головы людей не сыпалась
сухая смесь соломы и глины. 
В ту пору кровельное железо было еще недоступной
роскошью для хорогцев!
‚.. Вечер. Я размышляю обо всем этом у окна, 
в комнате, 
в которой
металлическая кровать застлана чистыми простынями и солдатским одеялом, 
а на
письменном столе стоит графин с холодной, чуть-чуть белесоватой гунтской
водой.
Первый вечер в новом Хороге!
Я один. 
Тишина, углубленная шумом Гунта и легким шелестом тополей.
Словно не желая склоняться под ветерком, 
дующим из Афганистана, 
они только
чуть пошевеливают ветвями. 
Над ними, 
за рекой высится зубчатая вершина
Лягарсэд, 
которую пограничники назвали пиком Дзержинского. Этой вершиной
обрывается скалистый хребет Зимбардор, 
уходящий отсюда к югу. В предзакатный
час каменистые осыпи крутого склона серовато-розовы под слабеющими лучами.
Я погружен в воспоминания о том, как здесь, 
на этом берегу, остановил
после трехмесячных странствий мой караван. 
Не было тогда ни дома, 
в котором
я нахожусь, 
ни множества тех левобережных домов, 
на какие гляжу сейчас из
окна; 
не было ни этих тополей -- таких высоких, 
что они никак не кажутся мне
моложе меня; 
ни пассажирского авиасообщения с Хорогом -- чудесного способа
преодолевать забитое горами пространство; 
ни бесконечно многого другого, с
чем успел я познакомиться за один день сегодня.
Я восстанавливаю в памяти тот, отделенный от нынешнего будто
столетиями, 
первый вечер в Хороге... Вечер 1930 года, когда, наконец,
арендовав для лошадей каравана травянистую площадку в тутовом саду, устроив
ночлег караванщикам, 
приведя в порядок у афганца-брадобрея свою выросшую за
время путешествия бороду, 
я расположился на войлочной подстилке, 
в углу
каменной веранды над Гунтом, за пиалой чая у моих хорогских друзей. 
И
начались взаимные расспросы, 
будничные рассказы о басмачах, 
нападавших на
нашу научную экспедицию; 
о родовых распрях восточнопамирских кочевников; 
о
коварстве крупных киргизских баев, что тайно принимали в своих юртах
английских разведчиков, 
пробиравшихся на Памир там, 
где еще не было наших
пограничных застав; 
об опасных речных переправах, 
на которых тонули лошади,
а иногда и люди; 
об афганских и кашгарских купцах, 
торговавших опиумом,
розовой каменной солью и всякой колониальной дребеденью, 
сбываемой в городах
Центральной Азии иностранными капиталистами...
И, 
однако, 
те тревожные, 
трудные, 
переломные годы на Памире были
интересны значительнейшими событиями.
В 1929 году в Хороге опустился, 
впервые в истории Памира, 
самолет.
Через два года в Хорог въехал автомобиль -- один из двух, 
впервые в истории
поднявшихся на памирские выси. 
На Пяндже и на реке Памир пограничники
впервые сменили кавалерийские посты, 
построили заставы и закрыли границу; 
в
Хороге заработал первый движок, 
и самой высокой в мире, 
крошечной
типографией был выпущен первый номер газеты. 
В ноябре 1933 года по новому
автомобильному тракту в Хорог двинулись десятки автомашин. 
В следующем году
на Гунте было начато строительство первой на Памире мощной Хорогской
гидроэлектростанции. 
В 1935 году на Памире было уже двадцать колхозов.
‚.. Сегодня в Хороге меня расспрашивали совсем о другом, чем в
тридцатом, 
тревожном, 
басмаческом, 
трудном году. Я рассказывал, 
как слушают
ленинградцы патефонные пластинки с памирскими песнями, 
какое впечатление
произвели в Москве выращенные в Хороге кусты цветущей черемухи; радовал моих
слушателей сообщением о том, что очередная сессия Таджикской Академии наук
состоится через месяц не в Сталинабаде, 
а именно здесь, 
в Хороге; и никак не
мог объяснить черноглазой, сурово-серьезной Сурьме Ниссо Акимшоевой,
заведующей Хорогской областной библиотекой, почему Сталинабадский книготорг,
200