ближайшей железной дороги на пятьсот пятьдесят километров, 
а в зимнее время,
когда закрываются перевалы, 
вовсе отрезанный от нее снегами? Город, 
в
котором жители 
(и сейчас еще очень немногочисленные) 
должны, 
строя новый
дом, 
прежде выискать для него среди скал и расчистить от каменных глыб
площадку, 
а потом выровнять ее, чтобы она стала горизонтальной?!
Было время, 
я приезжал в Хорог верхом, после многомесячных странствий;
тогда жизнь в седле становилась естественной и привычной, 
геологический
молоток не разлучался с винтовкой, 
а электрический свет загорался только в
дальних воспоминаниях о "настоящих", покинутых мной городах. И теперь, когда
я видел Хорог вновь, -- иным, 
таким же живым и кипучим, 
как любой
стремительно развивающийся город нашей страны, -- представление мое о Хороге
расслоилось на две разделенные почти четвертью века картины. 
В них общее
только то, что незыблемо и неизменно существует 
(во всяком случае, 
в
пределах одной человеческой жизни) 
в природе, 
в которой, конечно, 
тоже не
найти ничего неизменного при другой, более протяженной во времени мерке или
при наблюдении, 
более углубленном.
Вот я и начну с того, что, 
на мой взгляд, 
в Хороге не изменилось.
Пусть любой житель российской равнины, украинских или казахских степей
взглянет на белое кучевое облако, 
плывущее в небесах над его головой. 
И от
окраинного дома своего села мысленно воздвигнет до этого облака наклонную
сухую каменистую стену. И обведет ею все село, оставив только с двух сторон
узкие проходы в этой стене. И вообразит, что в один из проходов врывается
бурная, 
большая река, 
а в другой, пройдя сквозь селение, 
глубоко врезавшись
в берега, уходит.
Такова местность, 
в сущности, вокруг каждого кишлака Горно-Бадахшанской
автономной области. Иногда стены круче, 
а ущелье уже, иногда, как в Хороге,
небу над головой, 
а домам на речных берегах больше простора.
Не знающий гор человек может, представив себе дно этой каменной
пробирки, 
промолвить: 
"Скучно!"
Но я отвечу ему, что стены ущелий, 
на дне которых располагаются
бадахшанские кишлаки, 
никогда не бывают однообразными и ничуть не похожи
одна на другую. Гребни горных хребтов над ущельем изрезаны ветрами,
ледниками, 
водой. 
Каменные обвалы оторвали от склонов гигантские куски, 
и
там, 
откуда эти куски оторвались, 
видны отвесные пропасти. А ниже, 
куда
столетие за столетием сыплются камни, 
образовались исполинские шлейфы --
конусообразные осыпи.
В отвесных обрывах, 
обнажающих недра гор, 
видны бесчисленные пласты
осадочных пород -- извитых, 
перемятых тектоническими движениями земной коры.
Местами эти пласты пронизаны кристаллическими изверженными породами. 
И
неисчислимы оттенки природной окраски гор. Сказать про толщи мощных пород,
нависающих над Хорогом, 
что они серые,
значит ничего не сказать, потому что этот серый цвет имеет сотни
оттенков, -- человек видит перед собой великое многоцветье!
Та же самая точка горного склона, 
скалистого отвеса, прикрытого висячим
ледником гребня, меняется в восприятии человека каждый час и в зависимости
от освещения. Утренние и вечерние длинные тени делают самую плоскую
поверхность скалы объемной и выпуклой. 
Солнечные лучи, 
скользя по горам,
придают лицу гор такую же переменчивость, 
какую придает лицу человека его
настроение.
В молодых горах Памира нет места, 
своей причудливой внешностью
повторяющего любое другое.
Многие поэты и путешественники за все века утверждали, 
что грозные,
дикие скалистые горы создают в 
каждом из нас настроение торжественности,
настраивают мысли на философический лад.
198