от ледников. Подворачивая вправо, 
к югу, входим в ущелье Пянджа. 
Дальше
летим вдоль над его течением, 
тщательно прижимаясь к правобережью -- к
гигантским, 
то снежным, 
то бесснежным, 
обрывистым, 
угрожающим, 
острым
вершинам, -- прижимаемся левым крылом, 
следуя всем изгибам ущелья, 
чтоб не
оказаться даже краешком правого крыла над серединой реки -- границей
Афганистана. Опасный путь! Просвет между склонами гор был бы просторен, если
6 лететь прямиком, 
над долиной Пянджа, 
достаточно широкой в нашем полете. 
Но
ради соблюдения пограничных правил мы ежесекундно рискуем коснуться крылом
скалы: острые гребни, 
пики бесснежные и отвесные встают выше нас, 
и в
нескольких местах крыло самолета проходит, по утверждению бортмеханика, 
в
двадцати-тридцати метрах от скалистой стены, то-есть не только по
зрительному впечатлению "впритирочку".
Вот один грозный красавец пик, 
нелюдимый, 
мертвеннобездушный, 
рыжий, 
с
цирками ниже нас, 
открытыми только солнцу и никогда не посещенными ни
человеком, 
ни зверем, 
проходит совсем вплотную, 
-- это самое опасное,
говорят летчики, место. Его называют "рушанским окном".
Мы проходим "рушанское окно" и видим извилистый Бартанг; 
он хорошо
запечатлевается в памяти с его кишлаками -- зелеными пятнами среди отвесных
теснин и необычайно высоких осыпей. 
Склоны падают прямо в реку, высоко над
ней по скалам вьется тропа. Только у самого устья долина Бартанга вдруг
раскрывается широким веером.
Затем мы начинаем оставлять высоту и, 
так же следуя изгибам реки, 
видим
внизу постепенно расширяющуюся долину: 
кудрявые сады кишлака Сохчарв, 
пашни,
убранные в скирды хлеба, дорогу, становящуюся прямой, 
идущую вдоль берега
через зеленые и желтые поля, через кишлаки. 
На афганской
стороне -- тоже зеленые крутые кишлаки и поля; 
большое селение,
повидимому Шидвуд, 
в устье реки, 
ниспадающей с высей Афганистана по круто
снижающейся долине. 
В листве деревьев белеет здание фортеции, исчезает. Я
вижу древнюю феодальную столицу Шугнана -- Кала-и-бар-Пяндж, 
ничем, 
кроме
руин ханской крепости, 
не отличающуюся от других кишлаков. 
На Пяндже
появляются серые мели; 
цепи снежных вершин левее нас скрываются; 
мы теперь
идем ниже, 
и ближайшие слева зубцы, 
гребни, 
скалы прячут от нас даль. 
Мы все
круче, -- от быстрой смены давления болят барабанные перепонки, -- снижаемся
к аэродрому хХорога.
Афганский хребет Куги-Шива, 
сверкавший гранями своих снежных зубцов,
уже кажет нам только ближайший, 
серый 
(а ниже -- в зелени богарных посевов)
склон; 
мы совсем уже низко, 
мы прямиком, 
без всякого разворота, несемся к
аэродрому. Мелькают тополи, 
под нами близко -- будто сейчас сядем в реку --
серая вода Пянджа; 
мы, 
однако, 
бреющим полетом над водой проскакиваем еще
чуть дальше и садимся на прибрежную траву, бежим, 
поднимая пыль и торжествуя
победу над стихией величайших гор.
Группы мужчин в пограничной форме и в гражданской одежде -- зеленые
фуражки, 
белые кепки, шугнанские тюбетейки... Женщины в ярких национальных
платьях... Груды ящиков, мешков, 
всякого груза; автомашина с черепицей,
другая -- с шифером; 
качающий ветвями сад вокруг белого двухэтажного дома
аэропорта...
Мы выходим в прозрачный, 
горный зной сверкающего солнцем Шугнана. 
И как
будто не было двадцати лет разлуки: все знакомо, все родное, 
все мило... Я
на Памире опять!..
Вглядываясь в лицо...
Как представить себе Хорог тому, кто в нем никогда не бывал, 
кто ни
разу в жизни не проехал через Памир -- по высочайшим, 
нагорным его восточным
долинам или по опасному Западному автомобильному тракту, нависающему над
отвесными, 
в полкилометра, 
обрывами? Как представить себе областной центр, 
в
котором нет ни троллейбусов, 
ни трамваев, 
ни всем знакомых серых, 
с шашечной
разрисовкой по бортам, такси? Как выглядит, как живет город, удаленный от
197