образованное им, 
но оно, 
сравнительно недавно прорвав плотину, вытекло; 
в
наши дни дно его покрыто густым и девственным лесом. 
Общую массу
обвалившихся пород я исчислил примерно в шестьдесят миллионов кубических
метров.
В 
4 часа дня я начал спускаться с завала и, 
снизившись на сто метров по
вертикали, 
двинулся дальше, 
вверх по долине. Через полчаса на вершине
второго завала я увидел руины старинной топхана -- сторожевой башни,
вероятно сиахпушей. Долина с посевами и летовкой, расположенными выше
завала, 
замкнулась узким ущельем, 
у входа в которое тропинка по прутяному
мостику перебросилась обратно на правый берег, а выше ущелья снова по такому
же мостику вернулась на левобережье. Береговые склоны приобрели здесь
характер речных террас, 
правобережный водораздельный хребет отступил далеко,
река стала виться в галечном ложе, 
поросшем ивой и талом. Через час пути от
завала, 
перед необитаемой летовкой, мы набрели на холодный ключ и, 
конечно,
с наслаждением приникли к нему все сразу. На северо-западе открылась цепь
снежных вершин Вяз-Тусиянского водораздела, 
а на юго-западе -- снежный пик,
высящийся над истоками реки Вяз-Дара. Растительность кончилась, долина была
все больше заполнена хаотическим нагромождением мощного моренного материала,
и только на высоте 4 
060 метров оказалась маленькая луговина с сочной
альпийской травой.
В 
8 часов вечера под крупнокаманистой гнейсовой осыпью я остановился на
ночлег у "охотничьего" камня. Мой анероид показывал 4 
200 метров. Только
теперь, пока, разлегшись на камнях, 
мои спутники готовили чай, 
я стал
внимательно разглядывать исполинскую, 
встающую надо мной скалистую стену.
Она давно уже нависала над нами слева, составляя собою весь правый "борт"
долины, -- грандиозная, 
обрывистая, 
почти всюду отвесная. 
И этот отвес
поднимался над нами на 
1 
000 -- 1 
500 метров! Вверху эта поражающая меня
своей гран, диозностью стена была обвешана небольшими висячими ледниками, 
а
в нижней части простирала длинные шлейфы осыпей. 
Над осыпями обнажались
могучие волнистые складки, 
по которым я мог представить себе неизмеримую,
поистине титаническую силу давления, испытанного земной корой, когда она
выпучиваясь, 
сминалась.
Рельеф левого "борта" долины был сравнительно мягок, оглажен и богат
боковыми моренами -- следами исчезнувших ледников, 
сползавших некогда с
северного, удаленного от нас километров на пять водораздельного хребта.
И здесь, 
вспоминая особенности всех исследованных мною ранее, 
текущих к
востоку рек -- Ляджуар-Дары, 
Бадо-м-Дары, 
Биджуар-Дары, 
я обратил внимание
на то, что правобережные их долины всегда обрывисты, всегда высятся
гигантской, почти отвесной стеной вплотную над ложем реки, 
а левобережные --
оглажены, сравнительно пологи, 
прорезаны боковыми притоками, 
загромождающими
долину обильным моренным материалом. Живые, 
сохранившиеся доныне долинные
ледники этих рек, следуя той же особенности, 
в своем течении делают заметный
излук от севера к востоку.
Вечерело. Наступил холод -- уже привычный мне холод высот; костер --
одинокий в этих безмерно молчаливых пространствах -- потрескивал все тише и
тише. 
Мои носильщики давно уже спали, 
а я, низко склонясь над тетрадкой
дневника, ловил последние отсветы затухающего костра, чтобы сделать беглые
записи и зарисовки.
Я не чувствовал себя одиноким в этих диких горах: слишком увлекательной
была моя работа.
Но вот и снежный пик над верховьем Вяз-Дары, 
обозначенный в кроках
набросанного мною рельефа как "вершина No 9", отдал всевластной ночи
последние свои мерцания. Весь мир погрузился во тьму. Я забрался в мой
спальный мешок и мгновенно заснул.
Пик Маяковского
19 августа, 
в 
6 часов 30 минут утра, 
я проверил показания анероида и
189