хаотическим моренам, 
потом по фирну и леднику.
Пересекая на крутизне фирновый склон, 
один из наших носильщиков чуть не
погиб, 
сорвавшись и прокатившись вниз по откосу добрых сто метров. 
К
счастью, 
неведомо как, 
он задержался перед самой грудой скал и испуганный,
но невредимый, 
кружным путем снова поднялся к нам.
Перед гребнем перевала огромная стена фирна встала перед нами отвесом.
Замерзшие и очень усталые, 
мы все же взобрались на нее. 
Был уже поздний
вечер, дул леденящий ветер, 
он едва не сдул нас в пропасть, когда мы брали
перевал, 
переползая через острый, 
как лезвие пилы, 
гребень. Носильщики
начали замерзать. 
Мы поторопились спуститься на длинный ледник и отправили
носильщиков вниз к речным долинам, 
чтоб они переночевали в тепле и там
дождались нас утром. 
Сами мы заночевали на леднике, на высоте 5 200 метров
над уровнем моря, 
положив свои спальные мешки прямо на лед, 
из которого,
врезаясь нам в бока, 
выпирали острые, мелкие камни.
Всю ночь мы почти не спали от холода, мороз был за двадцать градусов.
Луна, казалось, 
не двигалась по небу, издеваясь над нами. Льды, 
снега,
острые зубцы вершин были великолепны и фантастичны в зеленом призрачном
свете. Разреженный воздух действовал на нас, как веселящий наркотик, мне
казалось, что я переселился на другую планету и витаю над ней. Эта явная
гталлюцинация лишний раз доказывала, что трезвое мышление было нарушено
действующей на весь организм высотой. 
В эту ночь, без палатки, 
на льду, мы
едва не замерзли.
Утром 16 августа мы двинулись вниз -- в Шугнан. Чуть дальше со мной и с
одним из моих спутников случилось неприятное происшествие.
Спускаясь с ледника к нижним моренам, 
я зашел далеко вперед. Ледник был
выгнут кверху дугой, 
и мне казалось, что
по этой дуге я прямиком спущусь на морену. Только что взошедшее солнце
еще не растопило верхних покровов льда, -- я не скользил в 
своих горных,
подбитых триконями ботинках 
("кошек" мы в тот раз не брали с собой) 
и
спускался бегом. 
Но ледник оказался подобным половине гигантского яблока, --
чем дальше, 
тем все круче он падал вниз. Внезапно заметив, 
что дальше он
становится вовсе отвесным и что я мчусь по кривой, 
переходящей в отвес, 
я
попытался остановиться. 
Но инерция была уже так сильна, что остановиться мне
не удалось. Я бежал все быстрее, 
понимая, что мой бег сейчас превратится в
падение -- и тогда... Я полетел бы вниз с высоты в полторастадвести метров
на камни морены, 
то-есть, как прикидываю сейчас, 
больше, 
чем с высоты
Исаакиевского собора. 
Но я увидел перед собой крупный камень, как зуб
торчавший из ледника. Мне удалось чуть-чуть изменить направление, 
и со всего
размаха, 
сильно ударившись 
в этот камень, 
я уперся и разом остановился.
Оглянувшись, 
я увидел, 
что таким же манером ко мне катится мой молодой
спутник. Через минуту он также с размаху уперся в мой камень, 
причем я
протянул руки, чтобы смягчить его удар. Остальные, 
следя за нами сверху,
издалека, 
сообразили, что здесь спускаться не следует и пошли в сторону
искать кружной, 
но более безопасный путь.
Мы вдвоем принялись обсуждать, 
что делать нам дальше? Подняться обратно
казалось немыслимым: так крут был предательский ледяной склон. 
Мы
попробовали рубить ступеньки вниз, 
спустили вниз несколько камней. 
Но камни,
прокатившись 
с десяток метров по крутизне, 
отделились от поверхности льда и
полетели отвесно вниз. Что делалось там, 
нам не было видно, 
но,
прислушавшись, 
мы услышали далекий звук падения камней. Веревки у нас не
было. Страховать друг друга на спуске -- без веревок и "кошщек" -- мы не
могли. 
Мы провозились не меньше получаса, 
примеряясь и так и этак, 
но
спуститься было явно немыслимо.
Далеко внизу на морене мы увидели наших товарищей, 
которые знаками
показывали нам, 
что метров на двести в 
сторону есть возможность спуститься.
Но как пройти эти двести метров, 
пересекая почти отвесную стену льда? Мы
185