продовольствием для Жукова еще и не думали выходить в путь. После моих
настояний они обещали утром обязательно выйти к месторождению. Закончив
хлопоты, 
я занялся жирготом 
(кислым молоком) 
и мясом, 
сваренным для
пришедших Мамат-Ахуном. 
Решил итти на Биджуар-Дару один, 
потому что шугнанцы
уверяют, что туда вообще нет никакой тропы, что ущелье непроходимо и
направление верховьев никому не известно... Я чувствую, 
что просто им не
хочется туда итти.
Разведочный маршрут к истокам Биджуар-Дары
12 августа утром я все же уговорил одного из жителей Бадома, рослого и
красивого парня Чушчака, 
пойти со мной. 
Решил до переправы через
Биджуар-Дару, до летовки, ехать верхом, 
а там оставить лошадь на попечении
Мамат-Ахуна, 
который должен проследить за отправлением продовольствия
Жукову. Мамат-Ахун, 
веселый кашгарец, 
с черными китайскими усиками, всегда
полон "купеческих" инстинктов и сегодня, 
видимо затеяв какие-то таинственные
"товарообменные операции", 
заявил мне, 
что хочет оставаться здесь, 
"чтоб
постирать свой халат". Я доказал ему, что стиркой он с равным успехом может
заняться и в летовке, 
и дал ему кусок мыла. 
Мы выехали, 
и Чушчак, 
накануне
уверявший меня, что ущелье и пешком-то непроходимо, неожиданно оказался, как
и мы, 
на лошади. 
Подъезжая к летовке, 
он заявил, 
что по Биджуар-Даре
тропа есть и что туда можно проехать верхом. Конечно, 
я решил ехать
верхом, 
посмеиваясь над вчерашними россказнями шугнанцев.
Сразу за летовкой -- узкое ущелье, 
а за ним -- лес. Тропа хороша и
ведет по лесу. Мы едем вдвоем: Чушчак и я. 
Он хороший жизнерадостный парень,
мы дружно болтаем по-шугнански. Местами приходится спешиваться -- стволы и
ветви образуют низкие арки. Еду, часто останавливаясь, 
веду глазомерную
топографическую съемку. Определяю горные породы: все больше гнейсы, 
на
высоких гребнях хребтов видны охристые мраморы. 
День жаркий. Никаких
летовок, шалашей, 
жилищ нет. По мере подъема лес редеет, заменяется
кустарником, здесь река резко, под прямым углом, поворачивает на юг. За
поворотом участки длинностебельного дикого лука -- последнее, что в этих
местах бывает перед снегом и льдом. 
Мы едем по левому берегу *. 
Правый берег
реки -- великолепная, фантастическая отвесная стена высотой километра в
полтора. Закинув голову, вижу вверху висячие ледники. 
Эта стена так и уходит
вперед, 
мы едем вдоль нее, 
впереди она выгибается, 
закрывая весь горизонт,
превращаясь в острозубый, 
сверкающий фирнами хребет и сбрасывая с себя
длинный, изогнутый ледник, из которого и вытекает наша Биджуар-Дара. А
справа на нас один за другим надвигаются, как ребра чудовищного скелета,
длинные скалистые мысы. 
Между ними -- хаотические нагромождения морен.
Мы въезжаем на морены и едем, 
пока могут двигаться лошади. 
Я собираю
геологические образцы, 
вычерчиваю карту, работаю с увлечением: ведь, 
кроме
пастухов из Бадома и меня, 
никто этих мест не видал. 
Проехав по моренам
далеко за язык ледника, 
спешиваемся, 
и Чушчак остается здесь с лошадьми.
Дальше иду один пешком и, 
наконец, 
останавливаюсь под большим скалистым
пиком. Время уже позднее, 
собрались тучи, 
повалил снег с градом, 
задул
ветер, 
а я не взял с собой даже свитера. Вся река исследована, 
впереди
только льды и снега, 
я торопливо произвожу все необходимые наблюдения, 
делаю
записи, 
замечаю с десяток пиков 
(названий им не даю, 
только нумерую их) 
и,
окончательно промерзнув, 
спешу назад.
Поздно вечером мы -- в кишлаке Бадом. 
Разобравшись во всех наблюдениях,
я понимаю, 
что река Биджуар-Дара и ледниковый цирк ее верховьев и есть те
самые, 
которые я видел несколько дней назад сверху, когда с водораздела
смотрел вниз, 
под четырехсотметровый склон.
* Здесь, как и во всей книге, правая и левая стороны понимаются
орографически, то-есть глядя сверху вниз по течению реки.
175