побелевшего 
(от высоты, что ли?) шоколада.
Я спустился по крутой осыпи к ручью, 
бегущему вниз к Ляджуар-Даре.
Переправился через ручей. Поднялся по противоположному склону. Стремление
"не терять высоты" и для этого, не спускаясь дальше, 
пересекать склон горы
поперек, 
привело к тому, что я забрался в такое место, откуда был путь
только вверх по необычайно крутой осыпи. Лез я туда с риском сорваться и с
горьким сознанием, что иного способа выбраться из этого скверного места нет.
Все-таки вылез наверх. Тут оказались массивные глыбы камней. 
По вершинам,
скалистым и диким, 
прошел вперед, 
пока передо мною не лег отвес в боковое
ущелье. 
Пришлось спускаться, -- спуск был труден, -- по осыпям, 
по снежным
склонам, 
на голову скалы, 
высящейся над ледником, из которого ниже брала
свое начало река Ляджуар-Дара. Отсюда, 
со скалы, 
видно было большое
пространство ледника, 
заполнявшего все ущелье. 
Противоположные стены ущелья
были отвесны или очень круты, 
обрывисты, 
облеплены мелкими висячими
ледниками и изборождены следами лавин и обвалов. Левый борт ущелья -- тот,
на котором находился я, казался значительно положе, 
был во многих местах
прорезан боковыми притоками, 
заполнен моренным материалом.
Со скалы я осторожно спустился на фирн, 
примыкающий к леднику, и побрел
вверх по ущелью.
Я спешил добраться до водораздела, чтобы сегодня же успеть вернуться в
палатку. Справа и слева сыпались камни. 
Они долго прыгали по снегу, дырявя
его, 
потом катились, 
оставляя следы, 
похожие на след лыжи.
Солнце на снегу ослепляло меня, 
глазу не на чем было отдохнуть. Я шел в
желтых очках, 
очень неудобных: 
они давили мне на глаза. Снег, подобный
застывшим гребням волн, 
следы обвалов. 
Ни птицы, 
ни звука, 
кроме посвиста
ветра и грохота обвалов. Как холодно, должно быть, 
здесь ночью!
Я замечал по компасу направления, 
брал азимуты... Там, где россыпь
камней, 
снег был рыхлым -- я проваливался. 
На крутых склонах остерегался
поскользнуться, -- поскользнувшись, 
полетишь вниз, 
где озера в снегу, обрывы
ледников, 
длинные -- в километр -- трещины. 
Все это -- цирк снега. Стены
цирка -- гигантские скалы. Гребень хребта, 
возносившегося над палаткой на
километр вверх, сейчас приходился почти на уровне моих глаз, а ведь палатка
стояла на высоте 4 
570 метров над уровнем моря! 
За ним, 
за этим хребтом,
открывались новые громады скал, 
камня и льда: 
вероятно, 
те, 
что высятся над
Ростоу-Дарой (одна из двух рек, 
составляющих Бадом-Дару). Снежное поле
поднималось к верхним ярусам цирка. 
Я заметил на снегу полосу, 
похожую на
след человека. Подошел. 
Нет, это разлом всего поля, 
трещина узенькая, 
но
очень злая. Направо, 
на север, 
в гребне водораздела -- седловина, метров в
сто длиной. 
Она чуть пониже всего гребня, 
острозубого и неприступного. Я
решил взобраться туда. Последний клочок пути по чертовски крутому фирнику.
Врубался палкой, носками туфель 
(я шел в простых парусиновых туфлях, 
а
вместо ледоруба у меня была обыкновенная палка), останавливался каждые
три-четыре шага, 
чтобы отдышаться, 
и все же долез.
Да, это водораздел! 
На север простиралась великолепная панорама.
Высота, 
на которой я находился, -- 5 
690 метров -- превышала высоту
Эльбруса. Я поднимался сюда семь часов. Исключительное врелище: метров на
четыреста ниже меня -- цирк, 
снежный, 
кажущийся почти плоским. 
Еще ниже,
направо -- начало долины, 
верховья какой-то реки. Какой -- я не знаю.
Вероятно, 
она течет в Шах-Дару. Цирк замыкался гребнем водораздела,
скалистым и острым. 
Это был водораздел на запад. Я видел, что западная
сторона этого гребня отвесна, 
но можно ли там спуститься, отсюда угадать я
не мог. Налево и направо по горизонту тянулись цепи снежных хребтов, покуда
хватал глаз, 
покуда пространство ясное и прозрачное не становилось миражным,
дымчатым и расплывчатым от огромного
170