Я и сам отлично знаю, 
что там дальше, 
за этими горами, -- Пяндж, 
к
которому легко и просто пройти, 
вернувшись в Хорог. Путь обратно в Хорог --
одна сторона треугольника. Путь из Хорога вверх по Пянджу -- вторая сторона
треугольника. А третья сторона -- вот эта линия отсюда, 
сквозь все эти горы,
-- прямо на юг. Что встретится географу, геологу, картографу на этой
неведомой линии?
А что, если отделиться от всей нашей группы и заняться самостоятельными
исследованиями?
В другом очерке я расскажу, куда привела меня эта мысль.
А сейчас...
Зикрак очень внимательно смотрит на фирновый склон по ту сторону
Ляджуар-Дары. Внезапно оборачивается к нам, указывает на снега рукой и очень
торжественно рассказывает: когда он был юношей, 
старик Наджав из Барвоза,
доживший до ста двадцати лет, ослепший, 
а теперь уже давно умерший, 
сообщил
ему, что ляджуар есть вот там, 
по хребту правого берега Ляджуар-Дары.
—- Да, -- вдруг подтверждает он. -- Мой отец, НазарМамат...
И мы слушаем рассказ о том, 
как Назар-Мамат однажды в жизни ходил туда,
и нашел там ляджуар, 
и принес синий
камень в Барвоз. Потом, когда он ходил сюда с Караширом, 
он искал и то
место, 
но весь склон оказался под рухнувшими сверху снегами. 
С тех пор как
Назар-Мамат умер, 
никто вверх по Ляджуар-Даре не ходил.
Что нужно сделать, чтоб определить ценность открытого нами
месторождения? Нужно провести здесь месяц-два; 
нужно поднять сюда
инструменты и продовольствие, 
нужно исследовать все. 
Нужна специальная
экспедиция. 
Мы свое дело сделали. 
Мы стучим молотками. Сколько можем мы
унести на своих плечах? Карманы, 
сумки, рюкзаки -- все набиваем мы
ляджуаром. 
Мы берем образцы. 
В Ленинграде будут жечь их белым пламенем;
ляджуар улучшается в белом пламени, 
он темнеет, 
он приближается к цвету
ниили; 
а ниили не нужно и пробовать, 
он синее всего на свете. 
Мы берем
образцы для музеев, для испытания огнем, для славы Шугнана, 
для зависти
всего мира к СССР. Для промышленности же, для гранильных фабрик ляджуар
возьмут отсюда те, 
кто придет вслед за нами.
В этот день мы шли, 
карабкались и ползли ровно двенадцать часов подряд.
К вечеру Ляджуар-Дара и Бадом-Дара разрастались, 
и мы обходили поверху
высокие мысы. 
Как обезьяны на ветках, 
мы перебрасывались от куста к кусту в
цирках осыпей, 
над каменными воронками в пустоту. А перед тем, 
спускаясь
другим путем от месторождения ляджуара, 
гребли, 
по примеру шугнанцев, 
крутую
осыпь 
длинными палками, 
держа их посредине, 
как держат двухлопастное весло
байдарки. 
Мы плыли вниз вместе с потоком камней. Хабаков только силою воли
преодолевал свое полное изнеможение, 
огрызаясь 
в ответ на вопросы о его
самочувствии. 
Но он все-таки двигался, 
и я уважал в нем самолюбивое это
упорство. 
И все свои передышки он превосходно использовал: когда мы пришли в
летовку, 
в его пикетажной тетради был рельеф топографической съемки.
Впрочем, 
нам он его не показал. А у меня в дневнике еще несколько страниц
были исписаны беглым, 
неровным почерком.
За три дня моя новая, 
ни разу не надеванная обувь превратилась в
лоскутья.
Внизу, 
в Барвозе, 
заболели Маслов и Юдин -- странное недомогание, жар,
слабость, ломота и головокружение. Оба не спали по ночам, 
а днем засыпали в
седле. Все мы, 
и здоровые и больные, 
глотали хину в непомерных количествах,
потому что заболевание было похоже на малярию, 
хотя мы знали, что малярии на
Шах-Даре не бывает. Тропическая малярия и "персидский тиф" -- папатач в том
тридцатом году свирепствовали много ниже Хорога, 
по Пянджу -- в Рушане.
Теперь с этими болезнями и там справилась советская медицина.
161