Что с вами?
Понимаете... вот тут... уже совсем близко, вдруг сердце отказывается
работать...
Понимаем, 
очень хорошо понимаем. 
Называется это -- тутэк. 
Роговые очки
запотели, волосы взмокли, 
слиплись, 
гребнем загибаются под затылком у
воротника свитера. Штаны -- в клочьях. Хабаков похож на солдата, 
вышедшего
из самой гущи смертельного боя. 
Он ожесточен. Ему нужно прежде всего
отдышаться, тогда он посмотрит на себя, 
оправит ремень, 
оботрет лицо от
разводов грязи и пота... Впрочем, 
мы и сами с виду не лучше.
С мраморной стены, сверху, падают камни. Здесь небезопасно стоять.
И неожиданно -- грохот, многопушечный грохот. Замираем: где? что это?
—- и разом оглядываемся. Это не здесь... Не вверху... Это далеко... Грохот
ширится и растет: на противоположной горе -- грандиозный снежный обвал,
видим его от возникновения до конца. Оседает белая громада горы, оседает,
скользит и летит вниз со стремительной пьяною быстротой, 
а внизу,
рассыпавшись, 
взрывается белым, 
огромнейшим белым облаком, -- и удар
сотрясает почву, тяжкий гром дрожит, перекатываясь десятками эхо, облако
снега клубится и медленно распадается, оседая, как дымовая завеса. Зрелище
великолепно. Обвал расколыхал спокойствие гор, раздражил равновесие скал, 
и
через минуту, 
словно заразившись грохотом, по соседству, через висячий
ледник, -- второй обвал, 
значительно меньший. А во мне вдруг ощущение
одиночества и затерянности. Как далеко мы от всего на свете живого!
Анероид показывал 4 
570 метров. 
На Восточном Памире мы бывали на
больших высотах, 
но ощущение высоты там скрадывали пологие перевалы.
Вокруг нас, как пули, ложились осколки камней, 
падающих с холодной
отвесной стены. 
Мы стояли на больших, 
остро расколотых глыбах, 
сорвавшихся
оттуда, быть может, вчера.
Ниили -- самый дорогой и красивый, цвета индиго; асмани --
светлоголубой и суфси -- низший сорт, зеленоватого цвета. Так разделяют
афганцы ляджуар в тех, 
считающихся собственностью падишаха копях. А здесь?
Все три сорта. Вот он -- ниили, 
в белоснежных извивах мрамора, 
в
крупнокристаллическом сахаре отвесной скалы, 
поднимающийся над нами на сто
двадцать метров. 
Синие гнезда, 
прожилки, 
жеоды -- словно синяя кровь
забрызгала эту беломраморную гигантскую стену. А вот -- бутылочно-зеленая
шпинель в кварцево-слюдистых жилах, 
словно выплески зеленых глубин
Каспийского моря. Вот в осыпях, 
под скалою, 
обломки ляджуара в три пуда, 
в
четыре, 
в пять. Здесь, 
там, 
всюду, куда ни посмотришь! Сколько всего? Не
знаю. Много. 
Это здесь, 
в осыпях, 
сорвавшегося со скалы. А сколько его там,
в скале? А сколько его в тех же породах по всей округе? Не знаю, 
не знаю,
это сейчас невозможно узнать!
Мы смотрим вокруг, вниз, 
туда, откуда пришли. 
Мы стараемся разобраться
в геологии. Мраморы -- массивны. 
Под ними -- темносерые, 
биотитовые гнейсы,
очень похожие на те, 
которые встречались нам на Бадом-Даре, 
когда мы
поднимались сюда. 
Среди мраморов -- пятна рыжевато-бурых, охристых,
содержащих железистые соединения прослоек. Вся ЛяджуарДара, 
вся Бадом-Дара
рассекают почти отвесные скалы и обрывы, 
состоящие из той, 
о которой я
размышлял в Хороге, -- гнейсово-сланцево-мраморной свиты.
Высота отвесных берегов над Ляджуар-Дарой и Бадом-Дарой грандиозна:
шестьсот-семьсот метров, местами почти до километра! А острые зубчатые
гребни хребтов с прилепившимися к ним висячими ледниками много выше. 
Что за
горы на юг? Там, на ослепительных фирновых склонах, 
на ледниках, 
никто
никогда не бывал. Шугнанцы, 
наши спутники, говорят: 
"Там нет пути человеку!"
А у меня внезапно желание проникнуть туда. Разгадать эти исполинские
горы, нанести их на карту, узнать, что находится за этими вот зубчатыми
водораздельными гребнями? Какие ледники? Какие реки?
—- Отсюда никто никогда не ходил туда! -- упрямо повторяет Карашир. --
На Пяндж ходили кругом!
160