камней соблазнил нас, 
мы решили здесь ночевать. Стрелка анероида
остановилась на цифре 3 870. Это было в четыре раза выше ленинградского
моста Равенства, поставленного на дыбы. 
Носильщики наши давно отстали. Мы
ждем их полчаса, час -- их нет. Беспокоимся. 
Карашир уходит навстречу им.
Возвращается:
-- Они легли спать. Устали. Разбудил. Сейчас придут. Ждем еще час.
Хувак-бек не выдерживает: у носильщиков
чай и продукты, 
а мы голодны до зевоты. Хувак-бек уходит за ними.
Возвращается.
-- Они опять легли спать!
Когда они, 
наконец, 
пришли, 
мы напились задымленного чая и разостлали в
пещере одеяла. Юдин и Хабаков в шахматном запое лежали ничком, 
я писал
дневник, 
а шугнанцы, 
воткнув под острым углом в песок полую палочку, 
сделав
над врытым концом ее ямку в песке, насыпав в ямку самосадный зеленый табак,
по очереди становились на колени, пригибались и тянули с другого конца
палочки дым. 
Один Карашир не угомонился: полез на скалы с винтовкой --
охотиться на кииков, 
"чтоб было хорошее мясо". Впрочем, 
уже при луне он
вернулся ни с чем. Хабаков поймал на себе хану и убил ее молотком.
А потом наступила ночь, 
однотонно звенела вода, 
трещали камни,
срывающиеся с высоты. 
Мы промерзли в тулупах и одеялах, 
а шугнанцы спали на
плоском, 
присыпанном травою камне, 
тесно прижавшись друг к другу, 
в 
тонких
халатах на голое тело. 
Они объяснили нам, 
что холода не боятся. Над нами
висели льды. Завтра -- решительный день.
Еще при луне Карашир разбудил меня, 
попросил винтовку и, 
обещав
встретиться с нами в пути, 
ушел вперед, чтоб подстеречь кииков, 
спускающихся
перед рассветом к воде. Я лежал, 
не закрывая глаз. Я старался не двинуться,
не шевельнуться, чтоб ничем не нарушить сновидения, 
не являвшегося мне еще
никогда. В нем были искромсанные пространства вертикальных сечений, это был
иной мир, другая планета -- без атмосферы, 
ее обнаженные резкие грани
избороздили холодный, межпланетный эфир. Извивающиеся тела гигантских
драконов сползлись со всех сторон. Шишки и острия их неподвижных хребтов
закрывали все небо; их толстая, жесткая, темнопятнистая чешуя мерцала
светлозелеными отблесками; драконы дремали, 
свесив шершавые, 
неповоротливые,
тяжело выгнутые языки. Я слышал мерный шум, -- это был выдох дракона,
медленно дышат драконы, 
между вдохом и выдохом проходят наши, 
человеческие,
столетия. Я подумал, что я на иной планете, 
быть может, я на Сатурне. Мне не
было страшно, 
я знал, что вся моя жизнь для этих масштабов -- мгновенье, 
она
кончится на тысячелетия раньше, 
чем проснутся драконы. Какой холодный,
зеленый, 
великолепный, мертвый и жуткий мир!
Мне не хотелось просыпаться. 
Но когда в вышине этот мир резнула розовая
полоска вечных снегов, 
когда дрогнула лунная прозелень, 
я понял, 
что не
сплю. 
Мы встали и вышли, 
оставив под камнем наши тулупы и одеяла. 
Мы вышли
тихо и торопливо, 
не потревожив покоя драконов. 
И я понял еще, 
что проник в
тайну возникновения легенд в этой странной стране -- Памир.
Хабаков и я чуть-чуть запоздали, 
мы хотели догнать остальных, 
но это
было невозможно: 
мы задыхались. Ляджуар-Дара, извиваясь, 
прошивала узкое
ущелье, 
ущелье грозило обвалами, 
мы прыгали с камня на камень по мокрым
камням ЛяджуарДары, расчетливо работали руками и ногами. Слева -- висячий
ледник раскрыл свои трещины, 
мы вышли на поле громадных камней. 
Юдин с
шугнанцами шел впереди нас метров на тридцать; 
каждые пять минут 
он
останавливался, чтобы передохнуть, 
и если бы преодолеть усталость и
перешагнуть хотя бы через один кратковременный отдых, 
мы бы его догнали. 
Но
дыханье перехватывало, 
сердце кружилось волчком, 
и когда, бросившись снова
вперед, 
мы добирались до места, 
где только что стоял Юдин, 
он уже был
впереди нас на той же дистанции. 
Мы останавливались, 
чтобы наглотать в наши
легкие воздух, 
и видели -- то же делают Юдин с шугнанцами метрах в тридцати
впереди.
Впереди мы увидели верховье Ляджуар-Дары -- она вытекала из ледника. 
Мы
157