качает умною своей головой. 
Он относится к нам с уважением, 
потому что
труден путь, 
по которому мы решились итти.
Через час мы выходим: Юдин, 
Хабаков, я, 
Карашир, 
два
шугнанца-носильщика: старик Давлят-Мамат и молодой рыжеволосый барвозец
Пазор. Зикрак и Хувак-бек идут с нами. Маслов остается в летовке с нашими
вещами и лошадьми. 
Он будет нас ждать сегодня и завтра. 
Мы обещаем вернуться
сегодня, 
но на всякий случай носильщики берут наши тулупы, одеяла, 
немного
сахару, чаю, 
лепешек и мяса. 
Пустые рюкзаки для ляджуара, молотки,
фотоаппараты, маузеры, 
анероид, 
хронометр, 
тетрадь дневника, 
а сверх
комплекта -- дорожные шахматы для Хабакова и Юдина и две восьмушки махорки
для меня.
Карашир упросил нас взять с собою винтовку: как можно ее оставить, 
а
вдруг попадется киик? "Ладно, неси ее сам, 
вот тебе два патрона, 
дам еще,
если убьешь киика... 
" Караширу можно доверить винтовку.
Это был день неплохой гимнастики. Сегодняшний путь был тяжелей, 
чем
головоломный подъем альпиниста, 
сроднившегося с отвесами. 
Мы скользили,
спотыкались, 
даже падали, 
но шли
упорно. 
Мы покинули Бадом-Дару и поднимались по ущелью ее притока.
Карашир сказал, что приток называется ЛяджуарДара, 
но не сам ли он подарил
ему это название? Никакой тропы не было. 
Была чертовщина остроугольных
гранитных глыб. 
Мы шли по грандиозным, 
вздымающимся до самых небес осыпям.
Каждый камень осыпи равнялся хорошему кирпичному дому, 
грани самых мелких
камней превышали квадратный метр, 
камни были бесформенны, 
колючи, 
зыбки.
Словно кто-то бросил город на город, 
и оба рассыпались вдребезги, 
и не
осталось от них ничего, 
кроме непомерной груды обломков. А мы пробирались от
края до края по этой катастрофе камней, размышляя о том, что мы единственные
живые в этом распавшемся, 
страшном, 
безжизненном мире. Если б мы стали
стальными, 
мы не казались бы друг другу крепче и защищенней. Легкий поворот
одного из камней, легчайшее прикосновенье -- и от нас ничего, пустота, и
никто в горах не заметит нашего небытия, как усилий наших, 
задыханий,
перебродивших в напряжении мышц никто не замечает сейчас.
Над осыпями -- столбами, 
округлостями, уступами -- нависали отвесные
скалы. 
На них висел льдистый снег, он не таял, -- солнцу незачем заглядывать
в это ущелье, 
а без нужды, 
на какой-нибудь час заглянув, 
оно охолаживает
лучи. Шли... Впрочем, 
не для Шугнана изобретено это слово. Здесь для
беспорядочного сцепления несхожих движений, для разнокалиберных скачков и
прыжков вверх, вниз, 
в стороны, 
для балансирований, цепляний руками, 
для
непрерывной головоломки упорного поступательного движения, 
нужно выдумать
новое слово. За весь переход мы отдыхали четыре раза по пяти, 
по десяти
минут, 
отдыхали тогда, 
когда руки и ноги, 
одеревенев, 
отказывались
сгибаться. Тогда, припадая губами к ручью, 
мы пили чистейшую ледяную воду.
Иногда нас хватал колючий шиповник, 
и мы продирались сквозь него. 
Мы
спешили. 
Под ногами рассыпались блески светлой и черной слюды, 
и путь наш
был искристым. Я смотрел себе под ноги и на ноги идущего впереди. Оглядеться
можно было 
©б, 
только остановившись, 
иначе -- осечка в тончайшем расчете
движений, потеря равновесия и падение. 
Раз Юдин нагнулся и с торжествующим
молчанием передал мне крошечный камешек. Ляджуар? Да, 
голубой ляджуар.
Значит, 
сомнений нет. Мы еще быстрее, 
словно усталости в мире не существует,
пошли вперед. Шумела непрозрачная серая Ляджуар-Дара, 
и почти весь день мы
молчали.
Остановились мы у большого камня. 
Он налег на другие, образовав подобие
низкой пещеры. 
Около камня струился бриллиантовой жилкой источник,
охраняемый маленьким отрядом шиповника в цвету. Этот оазис среди мертвых
громадных
156