рекой; впереди внизу -- единственный за весь день кишлак, 
к которому мы уже
спускаемся, 
спешиваясь и ведя осторожных лошадей в поводу. В кишлаке Бадом
всего три семьи, 
пять-шесть мужчин. 
Впервые за все времена в их
кишлаквъезжают русские люди -- всадники, 
одетые по-походному, обвешанные
какими-то блестящими инструментами и приборами. 
В первую минуту жители
перепуганы, 
но когда им объясняют, кто мы, 
они окружают нас с любопытством и
сопровождают до окраины кишлака. Пересекаем кишлак, 
пересекаем посевы
гороха, долго спускаемся к боковому притоку и, взяв его вброд, долго ищем по
берегу Бадом-Дары места для ночевки, потому что опять ветер, рваные черные
тучи и дождь.
Каменная лачуга на пяди ровной земли. Брошенная летовка -- последнее
человеческое жилище. 
Теперь никто в мире не знает, где мы. Десятиверстная
карта пустует. На ней нет ничего: ни этой летовки, 
ни кишлака, 
который мы
миновали сегодня, 
ни даже Бадом-Дары. Здесь не был ни один исследователь, 
и
на карте значится: 
"Пути нанесены по расспросным сведениям". Найдем ли мы
ляджуар? Не миф ли все это? Одна из легенд, подобных легендам о дэвах, 0О
пир-палавонах, 
о 
золотых всадниках, 
спустившихся по солнечному лучу, 
©
яшиль-кульских драконах, 
о светящейся ночью и днем рангкульской пещере...
Половина жителей этой страны еще верит в них... Я вспоминаю образчик
Дустдора. А что, если он из Афганистана? Он мог пройти через сотню рук, мало
ли что могли о нем наплести!
Сидя на камне в летовке, Юдин спрашивает"
-- А здесь ханы нет?
Хана -- так называется здесь клещ, укус которого смертелен. Зикрак,
показывая на соломенную труху, заваливающую земляной пол, 
говорит утешающим
тоном:
—- Ёсть... Много...
Мы по щиколотку в трухе, 
в которой роются, переползая с места на место,
сотни наших смертей. Тот из нас, кого хоть одна коснется, никогда не уйдет
отсюда. 
В его глазах Памир закружится медленным, 
последним туманом. А
остальные вынесут его из лачуги и навалят на него груду острых камней...
Впрочем, 
нам уже все равно.
Мы утомлены. 
Мы хотим есть...
Ужин готов. Маслов посылает за водой Хувак-бека. Тот не двигается и,
смеясь, 
говорит:
Я больной.
Ты больной, 
тебе об лоб можно годовалого поросенка убить!
За ужином Маслов не дает Хувак-беку есть: ты, 
мол, 
больной. 
Потом дал.
Хувак-бек ест доотвала. Маслов накладывает еще. Тот больше не может. Маслов
деловито ругается:
Ешь, 
а то не пустят тебя туда.
Куда?
В рай не пустят.
Его и так не пустят! -- вмешивается Хабаков.
Почему?
Туда с партбилетом не пускают! Вот тебя, Егор Петрович, пустят.
Ни в какую меня не пустят.
Почему?
Туда старослужащих тоже не пущают...
Дождь прошел, 
и снова собирается дождь. Лошади понуро стоят у летовки.
Маслов толкает под бок Зикрака, 
кивнув в сторону Хувак-бека:
Спроси его: дождик будет сегодня? Зикрак переводит ответ Хувак-бека:
На других не будет, на тебя будет.
153