тенистыми амфитеатрами. В их ярусах лениво полулежат кишлаки. Паригет, Тавдым, Тир, Тусиян, Куны, Мендышор, Чакар, Парзудж, Занинц -- вот странные их названия. В кишлаках, в каменных лузах оград колосятся пшеница, рожь и ячмень, качаются пугала на гибких шестах. Дети и женщины с камнями в руках бродят между ними и кричат, звенят голосами, с утра до ночи кричат и швыряют каменья в птиц, а птицы привыкли, не боятся, не хотят улетать. И так утомляет шугнанок это швыряние камнями, что они без сил возвращаются в свой плоскокрыший дом и распластываются на глинобитной веранде -- далице. А над маленькими, сложенными из остроугольных камней домами, которые здесь называются чодами, стоят тополи, и белесая луна всходит, скользя по снежным кромкам высоких хребтов, распространяя по нагретым ущельям прохладный зеленый свет. И я пил эту ночную прохладу, и я долго глаз не смыкал, когда в тихих кустах облепихи между кишлаками Занинц и Бедист мы завалились спать, расседлав после жгучего дня лошадей, выпив чаю со сладким тутом и маленькими лепешками. ] В 1930 году еще не было на Шах-Даре колхозов. Тогда эта; часть Памира еще ее называлась Рошт-Калиноким районом, а сам нынешний районный центр -- Рошт-Кала был глухим, маленьким кишлаком, над которым на отвесной скале нависали руины старинной крепости. Никто не поверил бы тогда, что в Рошт-Кале появится средняя школа и школьники по вечерам будут играть в футбол. Никто в шах-даринском кишлачке Сендив не знал тогда, что выехавший верхом в Дюшамбе, чтоб учиться там, шестнадцатилетний юноша Мирсаид станет известным всей Советской стране поэтом, лауреатом Сталинской премии Мирсаидом Миршакаром. Никому и в голову не приходило, что над устьем реки Шах-Дара, на высокой террасе, где жил ишан и которая поэтому называлась ишандаштом, вырастет знаменитый высокогорный Памирский ботанический сад -- слава всех колхозов Памира, получающих от него саженцы новых, неведомых на Памире плодовых культур. Никто не поверил, бы тогда, что на шах-даринских каменистых землях, где возникнут колхозы имени Ленина, Сталина, Калинина, Молотова, Орджоникидзе, Буденного и другие, зашумит листва новых плодовых садов, вырастут рощи деревьев -- питомцев будущего лесхоза. Никто не ведал, что вдоль ШахДары, где вились головоломные тропинки, запросто будут бегать автомобили, завозя книги в библиотеки, товары в магазины и увозя с Шах-Дары зерно, коконы, урожаи фруктов. Все это есть сейчас. Всего этого не было в том тридцатом году; но и тогда Шах-Дара, конечно, только по сравнению с другими, очень бедными в то время местностями, считалась самой богатой долиной Шугнана. ‚.. -- В Нижней Шах-Даре сто девяносто восемь чодов, тысяча семьсот... да, семьсот тридцать восемь людей. Это маленькие, и большие, и совсем старые... А лошадей сто пятьдесят три... Зерна у нас сеют два амбана на два рука. На одну душу? -- переспросил я. Да так. Посеяли в этом году пятьсот девяносто амбанов. Я знаю: амбан -- это пять пудов. Я знаю, что цифры, которые мне сообщают -- весьма приблизительны, хотя и сообщают мне их с точностью до единицы. -- В Верхней Шах-Даре кишлаков одиннадцать, чодов двести шестьдесят три, людей... Да людей? Наверное, две тысячи триста будет... Все это, разлегшись под тутовым деревом, мне говорят Зикрак -- степенный, променявший свой глим -- суконный халат -- на затрепанный афганского покроя френч, и его друг, присоединившийся к нам на второй день пути, Хувак-бек -- всегда возбужденный, сверкающий белками черных глаз, похожий на грека. Они долго спорили, и долго подсчитывали, прежде чем сказать эти цифры мне, и много смеялись, и дразнили друг друга, когда их подсчеты спотыкались о неуверенность и когда выяснилось, что есть в горах такие затерянные кишлаки, которых никогда не посещал ни один из них. И больше всех дразнил 150