И опять старческий, дребезжащий:
"... А сначала дороги, мосты и дороги... 
"
Третьему, охрипшему, помогают взмахи руки, 
слышу, как хлопает широкий
рукав халата:
"... Откуда деньги взять? Советская власть помогает нам. Хорошо? Нет,
плохо. Мы у московских дехкан берем зерно и деньги. 
Мы берем у них от их
богатств. Спасибо им, 
ну, 
а мы сами что? Мы должны сами добывать деньги, у
нас есть деньги, 
сегодня они валяются в горах, надо собрать их, у нас есть
большие богатства, позорно о них забывать".
Я слышу обрывки речей. 
Они переплетаются, горят, из них вырастает
формула ясная и простая:
—- Спасибо русским товарищам из Ленинграда. 
Поможем им найти ляджуар, у
них хорошие головы, 
скажут, какой он -- богатый или плохой, если богатый --
сделаем копи, 
за ляджуар Шугнану большие деньги дадут.
Все говорили разом, 
образчик афганского ляджуара ходил по рукам, 
бился
в руках, 
как синяя птица.
И все же на вопросы, 
поставленные в упор, 
мы не добивались прямого
ответа: 
"Нет, сам не видал... Слышал, 
знаю, что есть у нас ляджуар, 
а сам
места, 
где он лежит, 
не видал". Это говорили горцы, 
вдоль и поперек
излазившие родную страну. Один Зикрак, 
видимо, 
знал больше других.
И в графе "постановили" я записал:
"Оказать всемерное содействие экспедиции тов. Юдина. Просить
предсельсовета Нижней Шах-Дары тов. Зикрака проводить экспедицию до
месторождения и найти среди населения Шах-Дары проводника, 
который бы точно
знал о местонахождении ляджуара. Просить предсельсовета Верхней Шах-Дары
тов. Хувак-бека присоединиться к экспедиции в кишлаке Тавдым и также
сопровождать ее до конца. Дать экспедиции подрывника для динамитных работ".
Нам подарили образчик афганского ляджуара. 
Мы обещали отдарить их
ляджуаром шугнанским. 
Нам жали руки, 
и нас проводили до дома.
По Шах-Даре и Бадом-Даре
Из дневника:
‚ .. Выезжаем за ляджуаром: Юдин, 
Хабаков, Маслов, 
я и Зикрак. 
По всем
имеющимся у нас данным, 
Шах-Дара -- район абсолютно спокойный. 
От подрывника
мы отказались: 
пусть продолжает 
он взрывами строить дорогу из столицы
Шугнана, 
мы как-нибудь обойдемся и без динамита. Я с Е. П. Масловым и
единственной нашей вьючной лошадью выезжаю вперед. Выбравшись из Хорога и
процокав дорогой и тропами, 
врезанными в синюю тень абрикосовых садов,
переправившись на левый берег Гунта по высокому, неверному, 
приплясывающему
мосту, 
наши кони вынесли нас к ШахДаре, 
немного выше устья. Здесь --
застывший шабаш покалеченных, 
сорвавшихся сверху гранитных скал. Переправа
по мосту на правый берег Шах-Дары, 
дорога истончилась в тропу, 
вихляющую
спусками и подъемами. 
Река, 
придавленная
скалами, 
усыпанная камнями, 
корчится в быстрых судорогах и хрипит глухо
и шумно, 
так, 
что я не слышу своего крика. 
Тропа местами совсем сужается,
норовя не пропустить вьючную лошадь. 
На горах -- зеленые лоскутки посевов.
Их мало, 
потому что склоны изломаны и круты. Подъезжаем к большому кишлаку
Рэджис. 
Перед ним волнистые посевы высокой ржи, 
пастбищная луговая площадка,
неохватные деревья -- грецкий орех, 
тополи. Привставая на стременах, 
срываем
абрикосы, урюк, 
яблоки, 
персики. Персики еще не созрели.
Кишлак Рэджис... Тот самый, 
где "вамин Бегимэ".
Дальше... Бросаю дневник... Дальше -- граниты, 
огромные валуны гранита
и на несколько сот метров над зеленой отарой долин нагромождения грандиозных
морен. 
Они спускаются вниз, 
подпруживают Шах-Дару, и река, клокоча пеной,
грохоча, рвет себе русло, пропиливает гранит и на поворотах отдыхает
спокойствием широких излучин. Здесь белый песок нежит ее берега. Здесь
сквозистые ивы стоят по колена в спокойной воде. Здесь долина выгибается
149