Перенесемся воспоминанием в 1930 год. Мы -- на Памире, 
мы четвертый
месяц уже блуждаем по неизученным уголкам Памира. 
Мы забыли, 
движется ли
где-нибудь время, 
нам представляется, что время остановилось. Вечерняя
темнота выбирает нам место для лагеря; мы развьючивает, расседлываем лошадей
и валимся в сон, 
замерзая от снежных буранов. 
Спим по очереди, 
один из нас
бродит с винтовкой, преодолевая усталость, вглядываясь в свистящую тьму.
* Ибо указания на ляджуар, 
находимый в лаве Мопбсе 
боштша близ Везувия,
недостаточно проверены.
Впрочем, 
все мы привыкли к этому.
Еще один русский человек дал нам зыбкие сведения о ляджуаре. Житель
Памира, 
который, вероятно, 
и сам позабыл свою фамилию, 
так накрепко пристало
к нему прозвище "Дустдор-и-руси", сказал нам, 
что на Памире, 
он слышал, 
есть
ляджуар.
Дустдор-и-руси (что в переводе значит "русский охотниклюбитель") --
коммунист, член тройки ББ 
(а ББ -- это "Борьба с басмачами") -- был смелым
охотником, которого на Памире знали все. Худощавый молодой человек, лет
двадцати пяти, 
со светлыми, застенчиво глядящими на людей глазами, 
в которых
иногда отражалась густая синь памирского неба, -- он встретился с нами в
киргизской юрте на берегу бешеной в летнее время реки Ак-Байтал. 
Он был в
киргизском чапане 
(халате) 
и в малахае. 
Он разговаривал тихо, но, 
может
быть, 
веселей, 
чем всегда, потому что с двумя товарищами он ехал туда, где
скрывалась банда басмачей, ехал, 
чтобы взять в плен ее главарей. Дустдор
(как мы его называли для краткости, отбросив вторую часть его прозвища)
смущенно улыбался, 
он не знал, что троим нападать на целую банду -- очень
смелое, 
почти безумное дело.
Дустдор сказал, что на Памире, 
где-то в районе Хорога, у реки Шах-Дара
есть ляджуар. Дустдор обещал через месяц вернуться в Хорог и, 
если мы будем
в Хороге, показать нам образчик, 
принесенный ему стариком шугнанцем, 
и
сделать все, чтобы мы разыскали месторождение.
Мы поверили смелому человеку в том, 
что он вернется живым, 
и в том, 
что
на Памире есть ляджуар. 
Мы сказали себе: 
"Поедем в Хорог!"
После восточнопамирских 
каменных мертвых пустынь, 
после
четырехкилометровых высот перед нами -- Афганистан. Белые домики, 
статные
тополи, 
арыки, 
шорох фруктовых садов. 
В глубоком ущелье, 
в устье Гунта,
свивающего с Пянджем перекрученные, узловатые воды, 
уже не в мечтах, 
а в
обыденной простоте -- шугнанский город Хорог, столица Памира. Как на ладони,
на маленькой площади держит он большой постамент, на котором лицом к
Афганистану -- бронзовый Ленин.
Женщина выходит из зыбкого сада, 
и мне, 
оборванному всаднику,
протягивает спелое яблоко...
А на воротах крепости: 
"Добро пожаловать" -- красный плакат, потому что
известно здесь: 
в Хорог въезжают только победители долгих и трудных
пространств.
Начальник Памиротряда тов. Стариков, 
тот человек, 
власти которого
вверено спокойствие этой высокой страны, 
пожимает мне руку и, 
вынув из
кармана большой двубородый ключ, 
молча передает его мне.
От крепости? -- улыбаюсь я.
От моей квартиры, -- серьезно отвечает Стариков. -- Я живу один.
Располагайтесь. Я вернусь домой после службы...
В Хороге нам рассказали:
"Есть ляджуар. 
Но горы, 
в которых находится он, 
заповедны. 
С дальних
времен неприступная скала охраняет его. Во времена владычества кизыл-башей
—- "красных голов" -- приходили из Индии кафиры, 
"сиахпуши", что в
буквальном переводе на русский язык означает -- черная одежда. Приходили,
145