выключал из процесса мышления. 
Ну, 
быть может, сочтет нужным еще запомнить
направление пути, 
степень проходимости горных тропинок, 
годность луговых
площадок для пастьбы определенного количества лошадей, 
пункты, 
обеспеченные
естественными запасами топлива, 
подходы к реке, наиболее благоприятствующие
для переправы вброд, -- все это для возможных повторных путешествий в эту
страну, 
для академического отчета.
-- Георгий Лазаревич, 
красиво это местечко?
Сожмет губы, 
сощурит узкие щелочки глаз: -- Ничего... Давайте-ка лучше
возьмем азимут вот на это обнажение!
Вынет тонко очиненный карандаш и аккуратно запишет какое-нибудь: "Пад.
ЮЗ-240, угол падения 50, мраморизованные известняки", 
в тонкую кожаную
записную книжку и отвернется с вожделением поглядеть на закипающий,
задымленный чайник, 
сдавленный камнями в середке костра.
За все четырехмесячное путешествие у Юдина исписано самое большее
двадцать страничек. Слова попадаются редко, 
они втиснуты в многоречивость
цифр и условных знаков: "аз", "уг", "св", "прост", 
"обр", "пад", 
"конт",
"Н@С",
"меш МNoо" -- какая-то каббалистика, 
в которой лишь геолог станет с
жадностью разбираться.
Азимут, угол, свита, 
простирание, 
образец, 
падение, контакт,
несогласие, мешочек номер такой-то... Кажется, только этими словами Юдин и
может выразить все, что способно его взволновать.
Одеяло сложено длинным пакетом. Я лежу, высунув из него кончик носа.
Под головой тугая резиновая подушка -- она неудобна, 
при всяком движении
голова скатывается с нее.
Мне не спится. Зеленая лунная ночь струится ветерком по ущелью.
Прохладно, 
но вовсе не холодно. Холодно будет завтра -- завтра подъем по
морене на снеговой водораздел. 
По увереньям носильщиков, 
там должен быть
перевал. Впрочем, 
носильщики сознаются, что туда никогда не ходили. Сейчас
они спят, тесно прижавшись один к другому. Из груды тряпок лунный свет
выделяет темные, 
чуть поблескивающие ноги. Если б и ноги были прикрыты
халатами, 
спящие тела можно было бы принять за груду камней.
Я озираюсь: 
камни, 
рассыпанные вокруг, представляются мне иной раз
какими-то причудливыми живыми существами, 
которые сейчас спят. Конечно, 
я
романтик и фантазер, 
а Юдин практик, 
твердо стоящий на земле. 
Но разве
практик не может быть и романтиком?
Стены ущелья уходят высоко в небо и где-то наверху, побледнев,
сливаются с ним. 
Однозвучно шумит недалекий поток, 
но шум его столь
привычен, 
что кажется одним из элементов ночной тишины. 
Спит Юдин, 
с головой
закутавшись в одеяло. Спят оба носильщика, 
прижавшись к камням. 
В мире есть
только четыре человека. Все остальное -- мертвые горы.
Даже странно, что каждый из этих четырех человек мыслит по-разному. Что
снится сейчас носильщшикам? Если прорезать мысленным взором вот эти горы,
пронизать их насквозвь, -- десятки сплетенных хребтов, 
долин и ущелий, --
где-то там, 
неведомо где, 
в таких же горах, 
сейчас спит еще десяток людей.
Это вторая группа сотрудников экспедиции. Они, 
конечно, 
уже давно пришли к
условленному месту и уже, 
несомненно, работают там и ждут, вероятно без
особой тревожности, Юдина и меня.
А если еще дальше мысленным взором блуждать по горам, 
можно обнаружить
в этом же лунном свете белое здание пограничной заставы -- ближайшее место,
где живут русские люди, 
которые не должны каждое утро торопиться в путь,
чтоб целый день, 
пересиливая утомление, 
с тяжелыми рюкзаками за спиной
карабкаться по остроугольным, 
камням.
14 П. Лукницкий
136