14. 
00. Фирн. 
Тяжелый подъем.
14. 22. Перебрались через серию трещин.
16. 
10. Перевал. 
4 610... 
"
Это означало подъем на один из очередных гребней, 
а цифры оправа --
записи высоты в метрах по анероиду, который обычно висел на ремешке справа,
у пояса, 
и который был предметом особенных предосторожностей: не встряхнуть,
не ударить!
А уж если навстречу попадались животные, 
птица, 
если на скале рос
незнакомый цветок, 
то в дневнике появлялось тщательное, многословное
описание. Хотелось все увидеть, все записать, все запомнить. У меня не было
специального образования в тех областях науки, 
которыми приходилось в
экспедиции заниматься. 
Но и собственнических инстинктов в отношении добытого
материала у меня не было. 
Я охотно предоставлял его любому специалисту,
который мог бы обработать его. Сам я удовлетворялся сознанием, 
что сделанное
открытие полезно науке. Своей собственной, 
неотъемлемой работой я считал
лишь составляемую мною топографическую съемку. Приятно было думать, что она
не только станет основой для геологической карты, 
но и понадобится всякому
исследователю, 
который вступит в эти места после меня.
С особенной остротой воспринимал я все особенности природы этих
удивительных мест. В разреженном воздухе высот зори были желтыми, 
а не
красными; 
на еще больших высотах, 
на высотах в пять и шесть километров над
уровнем моря, 
небо в ясный солнечный день казалось не голубым, 
даже не
синим, 
а фиолетовым, 
угрожающе темным. Казалось, что еще немного подняться,
и небо представится черным, 
совсем черным дневным солнечным куполом. Чувство
приближения к космосу волновало меня всякий раз, когда я переваливал
высочайшие водоразделы, когда блуждал среди ледников. А ниже, 
в ущельях, 
в
долинах, 
меня пленяли пенные, 
похожие на всклокоченную белую бороду речные
потоки, и не пахнущие, 
особенные цветы альпийской флоры, 
и устрашающие
крутизной срезы скалистых стен...
Все, решительно все в этой странной стране, 
каждый поворот пути, 
каждая
новая прожитая минута дарили мне бесконечно разнообразные вариации одного и
того же чувства... Это чувство можно было бы назвать опьянением от
проникновения в тайны первозданного мира. Жесткая, 
эпическая красота этого
мира иногда пугала меня и всегда, до трепета, как фантастическое сновидение,
волновала.
Я присматривался к Юдину, 
и мне казалось, что Юдину чуждо все это. Юдин
всегда был спокоен, хладнокровен
и трезв. Юдин никогда, ни на секунду не остановился в пути для того,
чтобы просто так, без всяких практических мыслей, 
задержать взгляд на
каком-нибудь великолепном сочетании оттенков облака, 
наползающего на скалы,
для того, чтоб просто-напросто полюбоваться ослепительной новизной внезапно
открывшихся за поворотом, 
никогда не виданных раньше пространств.
Реки, 
отвесы, льды, 
пропасти вызывали в Юдине одноединственное чувство
-- чувство досады на новое непредвиденное препятствие в пути, 
на новую
задержку, выбивающую нас из сроков точно рассчитанного маршрута. Солнце,
вода, 
ветер, 
дождь или снегопад, цветы, 
кустарники, 
травы -- все это Юдин,
казалось, 
вовсе не замечал. Если ему было холодно, 
он одевался теплее. Если
он промок на ледяной переправе, 
он сушил белье, развесив его на скалах или
на рогах мертвого, 
высохшего архара, так же бесстрастно, как городская
прачка развешивает белье на веревке, протянутой в чадной кухне. Если он
глядел на траву, то только рассчитывая: хороша ли она как подножный корм для
лошадей его каравана?
Все очень просто: идет работа, 
ему нужно как можно скорей пересечь эти
горы, 
ему нужно запомнить только одно: 
тектоника их такова, стратиграфия --
вот этакая, возраст их -- мел, 
юра, триас... а может быть, 
палеозой? Все
прочее, 
как нечто ненужное, 
случайно запавшее в память, 
он сознательно
135