Громадная, внушительная фигура Юдина не шелохнулась.
—- Ледники, ледники! -- спокойно усмехнулся он. -- Пока вы на них
глазеть будете, мы ваши консервы съедим. Садитесь-ка лучше!
Я молча подсел к костру, разложенному между камнями. 
За спинами
сидевших вокруг костра тьма встала стеной, ничего вокруг в этой тьме не было
видно, лунный свет растворился в ней. 
В середине костра, 
на плоских, 
черных
камнях, 
стояли в ряд две банки откупоренных мясных консервов. Пламя
слизывало с золотистой окраски консервных банок изображенья бычьих голов --
это единственное доказательство в глазах носильщиков, что мясо в банках не
"чушка", 
не запретная свинина, 
которую они не стали бы есть, даже умирая с
голоду в этих пустынных горах. Растопленное сало пузырилось и, 
тяжело
пенясь, 
подымалось над кромкою банок, 
грозя вылиться через край и зашипеть,
пропадая в огне.
Старый, 
белобородый, 
как выходец из библейских времен, 
носильщик,
втянув пальцы в рукав своего суконного белого халата 
(этот рукав был в два
раза длиннее его руки), смело сунулся внутрь костра и, 
захватывая горячие
банки за покореженную, отогнутую в сторону крышку, повытаскал банки и
поставил их у края костра в песок.
Я ел молча, 
накладывая мясо на куски окаменевшей лепешки, 
только что
раздробленной энергичными ударами молотка. Я злился больше всего потому, что
сознавал себя неправым перед товарищами. Ну, хорошо, 
я устал, путь был
чертовски трудным. 
Но ведь не меньше меня устали и остальные, 
а, 
однако,
никто, 
выбрав место ночевки, 
не развалился, как я, 
барином, 
на камнях.
Преодолевая усталость, все разбрелись по ущелью, 
выискивая сухие корневища
корявого кустарника для костра, 
а потом долго расчищали, 
ворочая и
отшвыривая в сторону камни, 
площадку, достаточную для того, чтоб на ночь
разостлать одеяла. Я любовался закатом, 
а они тем временем аккуратно
разложили рюкзаки по краям площадки так, чтоб образовать защиту от ледяного
ночного ветра, 
и вынули из рюкзаков продукты и все вместе долго разжигали
никак не хотевший заняться огнем костер. Мне никто ничего не сказал,
вероятно решив, 
что ежели сегодня я веду себя не так, как обычно, 
го надо
махнуть на меня рукой -- выдохся парень!.. Но болезненному моему самолюбию в
безразличии сидевших вокруг костра виделось сейчас
молчаливое осуждение. Конечно, 
так только казалось мне, 
никто обо мне и
не думал, 
да и у каждого в экспедиции бывают дни, 
когда все понимают, что
пока этот человек не выспится, лучше его не трогать. Чтобы вывести себя из
этого неприятного состояния, 
я непринужденным тоном обратился к Юдину:
-- А вы заметили, 
пока было светло, прямо над нами, 
в этой скалистой
бахроме водораздела, ну, 
в верхних горизонтах пород, какие-то желтые пятна?
Обратите завтра утром внимание, 
может быть, 
что-нибудь для вас интересное:
гнейсы, 
гнейсы и вдруг какие-то желтые пятна?
Мне, 
в сущности, 
были безразличны и гнейсы и желтые пятна. 
В экспедиции
моей обязанностью была топография, 
ею я увлекался, 
а в геологии смыслил
мало. 
Но мне хотелось показать Юдину, что я очень внимателен ко всему,
могущему принести пользу геологическим изысканиям. 
Юдин глянул на меня через
костер. Лицо Юдина, 
заливаемое красным светом костра, 
опять показалось мне
насмешливым.
Видел. 
Охристые мрамора. А что? Я почему-то смутился:
Да, 
ничего. Просто я думал, 
вы могли не заметить. 
Юдин уже открыто
усмехнулся:
Если вы заметили, 
так почему ж мне было прозевать? И, 
должно быть, 
не
желая вконец обижать меня, 
Юдин
с неожиданной заботливостью добавил:
—- А вас интересуют эти охристые мрамора? Их выходы здесь довольно
часты. 
Вы, 
может быть, 
думали, что это какиенибудь железистые соединения?
133