на Юдина 
(иначе вопрос был бы задан ему, 
а не мне), 
и осуждение 
(иначе
не были бы упомянуты шайтан и слово "дурак"), Мамаджан смиренно сложил свои
руки на луке седла и выжидательно опустил голову.
Я долго молчал, 
обдумывая, 
как объяснить ему ту геологическую идею,
которою одержим Юдин, 
которая гонит его, как шайтан. 
Потом, 
ВОоЗзМможЖНо
популярнее, 
я постарался высказать ее Мамаджану, 
он слушал внимательно,
напряженно и... ничего не понял.
А Юдин схитрил: 
время было уже далеко за полдень, 
мы сделали уже, 
в
сущности, 
полный дневной переход -- не позавтракав, 
не напившись чаю; 
Юдин
ехал теперь далеко впереди, 
стараясь, чтоб мы его не нагнали: 
он хотел
сделать и сегодня свои восемьдесят километров, 
и все это понимали.
Перемена маршрута
.‚.. И опять мы шли с караваном. 
Мы сделали большой кольцевой маршрут и
пришли с запада к тому месту, 
от которого ушли на восток. А караван наш
вместе с другими сотрудниками экспедиции за это время передвинулся всего на
сто километров, 
и ждал нас там, 
куда мы пришли.
А теперь мы двигались вместе.
Но так продолжалось недолго. 
Мы опять, 
на ходу, изменили маршрут. И вот
как это произошло...
Для обдумывания плана дальнейшей работы Юдин, 
несомненно, 
выбрал
малоподходящий момент. Вдвинув ноги по самые каблуки сапог в стремена,
согнувшись в три погибели, 
привалившись рукою -- от кисти до локтя -- к
передней луке седла, 
Юдин всей своей пятипудовой тяжестью налег на холку
вспотевшей лошади. 
Почти уткнувшись лицом в свалявшуюся мокрую гриву, Юдин
дышал паром лошадиного пота и глядел вниз, 
под ноги лошади. Жесткая, 
сухая,
каменистая почва вставала дыбом. 
Лошадь тяжело карабкалась на перевал.
Я всегда знал, когда именно Юдин погружен в геологические раздумья: мне
достаточно было искоса взглянуть на его лицо. Когда он углублялся в
размышления, 
он упрямо, 
побычьи наклонял голову, его верхняя губа, прижатая
к нижней, чуть-чуть выдвигалась, 
а тяжелый взгляд его бывал устремлен вниз,
будто к центру земного шара.
Не знаю, 
видел ли сейчас Юдин, 
как, 
напряженно сгибая суставы в бабках,
лошадь 
ставила копыта под острым углом, 
вцепляясь 
в почву передними шипами
подковы, 
и мелкие камешки, 
выскальзывая из-под копыта, 
щелкали, 
скрипели и
подскакивали, ударяясь об его венчик.
В бороздке правого переднего копыта, между ветвями роговой стрелки,
застрял маленький камешек. Лошади, 
вероятно, 
больно было ступать. Я подумал,
что Юдину надо бы спешиться и выбить этот камешек, 
но ему, очевидно, 
было
лень спешиваться и, 
может быть, 
не хотелось отрываться от размышлений.
Задние ноги лошади работали энергично, как шатуны, 
и оттого, что лошадь
растопыривала колени, 
углы скакательных суставов почти задевали отошедшие
назад стремена. 
С каждым шагом лошадь, 
задыхаясь, 
поднималась все выше.
Я на своей лошади карабкался к перевалу рядом с Юдиным.
Внезапно мы услышали треск падающих камней. 
Юдин быстро выпрямился в
седле, 
поднял голову, внимательно оглядел все перегибы горного склона. Треск
повторился. 
На соседних скалах, как зубы из десен, 
выступавших из
вздыбленной плоскости склона, 
мы успели заметить силуэты опрометью
кинувшихся от нас кииков. 
Они мчались по крутизне, 
откинув назад тонкие
серповидные рога и осыпая под откос камни.
Юдин инстинктивно схватился за кобуру маузера, 
но тут же сообразил, что
пуля уже не дойдет. А я поленился снять винтовку с плеча. Проводив глазами
кииков -- их было семь, -- пока они не скрылись за поворотом скалы, 
Юдин
опять пригнулся к шее лошади и продолжал прерванные размышления. 
Мы ехали
первыми, 
опередив караван почти на четыре километра, 
и потому весь день
126