бы погружаться в тяжелую грязь. Единственным выходом было непрерывное
поступательное движение и легкость каждого шага. 
И то и другое
представлялось нам сейчас самым утомительным в мире. 
Люди и лошади двигались
через силу.
Вторая половина дня оказалась гораздо неприятнее первой. 
К твердой
почве, 
к неподвижным камням, 
что пересекали щебневым валом долину, 
мы
выбрались в темноте, 
и было безразлично, как спать, 
где спать, 
хоть на
острие бритвы, 
хоть в ледяной ванне, 
только бы спать. 
Ни есть, 
ни двигаться
никто и не мог бы. 
Лошади стояли пошатываясь. 
Топлива не имелось, 
о костре
можно было не вспоминать, 
и единственным утешением на этой безрадостной
стоянке была баклажка спирта, из которой каждый отхлебнул по глотку. Грязь
на одежде и на теле не то засохла, 
не то подмерзла.
Прижавшись друг к другу, накрывшись брезентом и мокрыми одеялами, 
люди
спали. 
Ночью надо было через силу проснуться, встать и на диком морозе
кормить лошадей ячменем.
—- Сейчас не будем задерживаться. Все равно костра не разложишь.
Спустимся до хорошего пастбища, дневку устроим. Все замотались!
Это оказал Юдин еще до рассвета, когда небо только побледнело, убирая
тьму с того места, 
которое предназначено для зари.
И, 
дыша на окоченевшие руки, 
я ответил Юдину:
-- Конечно, 
не стоит задерживаться. Выбраться отсюда скорей, чай внизу
сварим.
Оба мы лежали под брезентом, 
и оба спать уже не могли.
Без еды и чая, 
еще затемно, 
мы двинулись дальше. 
Полуголодные и усталые
лошади шли тяжело и лениво. 
От страшного вчерашнего утомления у меня ныла
спина, 
болели все мышцы и голова. Юдин чувствовал себя ничуть не лучше, 
и я
это видел отлично. Впрочем, 
никто о своем самочувствии не вымолвил ни
единого слова. 
К усталости, 
к недомоганию люди относились, как к чему-то
незаконному, 
недопустимому, 
в чем признаваться друг другу неловко.
Ехали до полудня. Холода уже не было. 
Солнце жгло спину сквозь, халаты,
сквозь полушубки. Долина снижалась исключительно медленно. Кое-где
попадались теперь редкие кустики терескена. Караванщики спешивались,
собирали их, 
и за седлами, 
на крупах лошадей, у них вырастали рощи
терескеновых полушарий.
Навьючившись терескеном доотказа, Мамаджан поехал рядом со мной. 
Он
ехал, 
грузно оседая в седло, молчал, 
хмурил брови, 
похожие на большие
перевернутые запятые, 
нарисованные черной китайской тушью. 
Это значило, -- я
очень хорошо знал, -- это значило, что Мамаджан обдумывает какой-то особенно
сложный и ответственный вопрос.
Я знал также, что нельзя мешать, 
надо дать дозреть его мысли, 
иначе уже
никогда не выведаешь, 
о чем хотел спросить Мамаджан.
Сказай, пожалиста, -- коверкая русский язык, 
наконец, 
грудным голосом
заговорил он, 
-- товарыш кала-и-началнык, 
нимножка знават хочу.
Что хочешь знать, Мамаджан, 
говори, 
я слушаю!
Вот так, 
нимножка, -- Мамаджан мялся, расчесывал на ходу широкими
пальцами гриву своей лошади, 
залепленную вчерашнею грязью. -- Нимножка,
нимножка смотрит мая... И скажи, 
товарыш кала-и-началнык, 
пачему такой,
когда наша караван Аличур оставался, твая, мая, Юдин-бай, 
Дады вместе пашел?
Сегодня тринадцать дней вместе ходим, 
пачему работа савсим мало, 
ехал савсим
много, разве шайтан сзади побежал, 
твая-мая хвост кусал? Пачему так скоро
ходим, 
кушай мало, 
чай пьем мало, работа савсим нет, только ходим, 
ходим,
он, 
как дурак ходим, 
Ээ?
Высказав свои сомнения, 
в которых подразумевалось и невыраженное
недовольство обстановкою путешествия, и обида
13 П. Лукницкий
125