Юдин издали наблюдал все это, 
сидя в седле и предоставив своей лошади
пощипывать сухую щетинку травы с большой, 
похожей на громадную бородавку
кочки. Юдин смотрел невозмутимо и молча, 
видимо не находя нужным никому
ничего советовать и решив, 
что все происшествие как началось, 
так и кончится
без него.
Я выбрался, 
наконец, 
на свой полушубок и ухватил конец аркана,
брошенный мне караваншиками.
А караванщшщики, 
лежа на одном, 
булькающем грязью халате, пристраивали
другой к боку полузадохшейся лошади. 
Выловив из жижи лошадиный хвост,
обвязали его арканом, 
другим арканом искусно окрутили голову лошади и,
внезапно защелкав, зацокав, закричав, колотя нагайками, навалились на оба
аркана. Лошадь прянула, заболталась в грязи, 
на мгновенье вздыбилась... Тут
караванщики дернули ее в сторону, и она повалилась набок, 
на подостланный
широкий халат.
Не давая ей замереть снова, 
дикими криками и ударами, караванщики
заставили ее мгновенно привскочить на ноги, 
сами рванулись вперед, 
прыгая,
оставив халаты.
Я подзуживал лошадь с другой стороны, 
плюхаясь на четвереньках,
проваливаясь и снова выпрыгивая, 
бежал вместе со всеми и, 
наконец, когда
лошадь, 
со всех четырех ног споткнувшись, упала, обессилев, 
на твердую
землю, 
повалился с ней рядом, 
совершенно задохшись и понимая, что я совсем
недалек от разрыва сердца. 
В горле было ощущение жжения, 
воздуха не хватало,
и я закрыл глаза в полном бессилии: дышать, 
дышать, 
только дышать -- ничего
на свете не нужно больше мне, 
лошади, 
караванщикам...
Юдин, 
продолжая сидеть в седле, беззаботно разглядывал в бинокль
профиль правого борта долины, 
затем, 
вынув горный компас из полевой сумки,
поставил его перед своими глазами, впритык воображаемой линии, 
продолжавшей
линию падения основного хребта. Отсчитав угол наклона и взяв очередной
азимут, 
он записал обе цифры в тонкую записную книжку, аккуратно вложил ее в
сумку и, 
повернувшись 
в 
мою сторону, 
крикнул:
-- Ну что, отдышались?.. Собирайте-ка халаты, 
привьючки, проверьте, нет
ли под седлом грязи, дальше поедем!
Я молча прослушал эти слова и сосчитал свой пульс. Пульс был сто
шестьдесят.
—- Эй, ака-ляр (друзья)! -- обратился я к караванщикам. -- Давай дальше
поедем, 
солнце уже вон как низко!
И, 
собрав халаты, 
наспех выжав их, 
счистив грязь с лица, рук и одежды,
кое-как счистив грязь, -- все равно промокшие до костей, грязные необычайно,
злые и молчаливые, 
мы двинулись дальше, 
зорко всматриваясь 
в 
землю перед
собой, 
соблюдая великую осторожность.
Осторожность тут была ни при чем, -- через десяток метров под Юдиным
провалился конь. Юдин, 
однако, 
во-время успел соскочить с него, дернул его с
такой силой и так ткнул его в бок кулаком, что конь, 
словно пружина,
отфыркиваясь, 
вылетел из трясины, 
не успев провалиться в "ее.
Иного пути дальше не было. 
Под тонкой наносною почвой долины лежали
пласты тяжелого старинного льда. 
Они таяли неравномерно и не везде. 
Но там,
где таянье совершалось быстрее, 
вода, 
которой некуда было уйти, вода,
которая могла бы образовать подземные озерки, 
напитывала землю, 
лежащую
сверху, напитывала так, что земля превращалась в студенистый кисель, 
в
грязную протоплазму, 
в чорт знает что. Иного пути дальше не было, 
нужно было
пересечь эту полосу ледниковых трясин. 
Мы спешились и повели лошадей за
собой в поводу.
Мы проваливались один за другим, 
поочередно вытаскивали лошадей и друг
друга. Вытаскивали молча и злобно, не- 
1 когда и невозможно было тратить
слова даже на ругань. Земля ходила взад и вперед, 
и это трясенье земли
выматывало последние силы. Остановиться было нельзя, -- остановившийся начал
124