Мы двигались на конях, радуясь, что кончилось страшное напряжение
подъема, что не надо перекидываться с камня на камень и что сейчас лошади
тянут нас, 
а не мы их. Вторая половина дня обещала быть спокойной и
неутомительной, 
и это было хорошо, 
потому что запас сил, 
предназначенных на
сегодняшние сутки, казалось, 
был уже весь израсходован на преодоление
подъема. 
Сидеть спокойно в седле, когда трудится лошадь, 
а не человек, --
это значило отдыхать, и мы весьма удивились бы, 
если б кто-нибудь нам
сказал, что можно утомиться просто от езды верхом. 
В седле можно думать, 
и
разговаривать, 
и даже читать книгу, и даже дремать, -- какое же может быть
утомление, 
если едешь пусть двенадцать, 
тринадцать, 
пусть пятнадцать часов
подряд? Тело так свыклось с верховою ездой, что не замечает ее, как азартный
игрок не замечает течения времени, играя в карты всю ночь напролет. Ведь мы
едем верхом уже больше трех месяцев и
за три месяца делали остановки, 
не продолжавшиеся ни разу более одного
дня, 
делали эти остановки только тогда, когда отдых требовался лошадям.
-- Павел Николаевич!.. Осторожнее, земля качается!
Я ехал впереди, 
о чем-то задумавшись. Услышав сзади предостережение
Юдина, 
я одновременно увидел, 
что почва под копытами моей лошади ходит взад
и вперед, 
как желе. Я быстро переложил повод. Лошадь дернулась, рванулась
неуклюжим прыжком, 
и я разом почувствовал, 
что стою на земле, 
широко
раскорячив ноги, 
а лошадь подо мной по седло погрузилась в трясину. Корка
трясина прорвалась, 
как пенка в кастрюле какао, 
и коричневая холодная жижа
заплескивала седло.
Не растерявшись, мелко, 
быстро и осторожно переступая, следя, чтоб ни
при одном шаге не завязнуть 
выше колена, 
я выскочил вперед на твердое место
и, 
не выпуская из руки повода, 
остановился. Лошадь, 
вытягивая голову из
ледяной жижи, 
смертельно испуганными, 
круглыми и доверчивыми глазами следила
за мной. 
Я подернул повод на себя. Лошадь собралась, разом рванулась, 
но
гуща, как клей, 
связала ее движения и она судорожно, 
в паническом страхе
забилась, как бьется тяжелая рыбина на крепком крючке. Над поверхностью
трясины замелькали, 
захлопали ее передние ноги. Трясина разболталась на
целую сажень вокруг, 
и хотя лошади удалось выскочить до половины туловища,
вдруг обессилев, 
она замерла без движения, медленно валясь на бок и
погружаясь опять.
—- Оэ, 
кала-и-началнык, тохта, стой, 
подожди немного!
Оба караванщика, 
спешившись и оставив поодаль сбатованных лошадей,
задрав к поясу полы халатов, 
осторожно, 
словно вприпляску, пробирались по
качающейся земле ко мне. 
На ходу оба распутывали узлы снятых со своих
привьючек арканов.
Моя лошадь, 
набравшись сил, 
забилась опять, приблизилась ко мне и,
безнадежно закрыв глаза, замерла, 
вновь погружаясь. Я заметил дрожание ее
больших, 
вялых губ.
Караванщики приближались как раз во-время, 
потому что я стоял уже почти
по пояс в жиже, 
не желая отпускать повод. 
Мне казалось, что если я отпущу
повод, 
то все будет кончено, -- лошадь окончательно уйдет в глубину;
казалось, что на поводе висит жизнь моей лошади.
Караванщики, 
сбросив с себя халаты, разостлали один из них как можно
более широко, легли на него, проползли до его края и бросили перед собой
второй халат. Это был хороший мост, -- они, 
быстро перекладывая халаты,
подползали к гибнущей лошади. Я вдруг понял, что я тоже тону, и, 
быстро
сбросив с себя полушубок, 
попытался лечь на него, как на
плот. Левой рукой я сжимал винтовку, она мешала мне, 
я не хотел ее
портить и держал навесу -- ее некуда было деть. Полушубок под тяжестью моей
уходил в глубину, как в топленое масло.
123