‚.. -- Ну, засадил!.. Теперь, кажется, 
и податься некуда! -- недовольно
пробурчал Юдин, 
задержав ерзающего коня.
Податься действительно было некуда. 
Мы попали в неожиданную ловушку. И
это после того, как целый день поднимались каменистым ущельем на перевал.
Утром в ущелье еще встречался кустарник, 
еще зеленели мягкие, 
яркие
альпийские луговинки, река рвалась среди них на несколько рукавов, оплетала
их, 
образуя недоступные острова. 
Но выше река становилась уже, ущелье
безжизненнее, -- ни травы, 
ни кустарника, 
одни громадные камни, 
словно после
гигантского каменного дождя. Лошади спотыкались и падали, 
мы спешивались,
перетаскивали покорных лошадей с камня на камень, -- это была морена
древнего ледника, 
это были остатки тех окружающих гор, 
которые были слизаны
шершавым языком ледника, 
которые потонули в его ледяной толще, 
как в
колоссальном, 
холодном желудке, были искрошены, 
перемолоты, 
спущены вниз по
прорытой самим ледником долине и которые пережили их поглотивший ледник и
остались лежать 
непомерными грудами там, 
где застало их превращенье льда в
Воду и воздух.
Из-под морены текли ручьи. 
С окружающих снежных, 
сдвинутых над мореною
горных хребтов тоже текли ручьи. 
Они сливались в один поток.
Так начиналась река.
Всякий акт рождения располагает к задумчивости человека, 
наблюдающего
его. 
Рождение сил природы -- торжественно и величаво. 
По морене мы
поднимались молча. Особенное чувство первозданности мира всегда пробуждалось
в каждом из нас, когда мы приближались к водоразделу. Сегодня он открылся
перед нами громадной седловиной, 
полукруглым вырезом в скалистой стене
испещренного вечным снегом хребта.
В особенно разреженном воздухе от каждого усилия болезненно колотилось
сердце. 
Мы беспокойно дышали и останавливались, когда напряженный вздох сам
собою затягивался в протяжный, 
глубокий зевок.
Каменное поле седловины было затянуто взволнованным! жестким снегом.
Это был фирн, 
из которого, как кости из кожи, 
выпирали острые ребра камней.
Здесь мы попробовали снова сесть на коней, 
но кони проваливались в снегу,
это было
опасно, 
и мы провели их в поводу, и они, 
умные, 
ступали еще осторожней
людей, 
и люди не мешали им останавливаться, чтоб, 
склонив морду к снегу,
обнюхать то место, 
на которое нужно было ступить при следующем шаге.
Провалы, 
подснежные гроты и невидимые расщелины оказались пройденными
благополучно. Черная каменная грядка обозначила перевал. Здесь надо было бы
отдохнуть, отдышаться, закусить, 
вынув галеты из седельных кобур. 
Но путь
был далек, 
Юдин спешил, 
как всегда.
За перевалом, 
впереди, 
вниз, уходило широкое, 
гладкое ложе долины, 
в
голове ее сверкало небольшое круглое озеро, 
синее, чистое, как глаза
младенца, 
ослепительное от снежных гор, 
отразившихся в нем. 
Из озера, 
вниз
по долине, 
струилась тоненькая река. 
К бортам долины от горных склонов
спускались серебристые поля снега. Долина снижалась почти незаметно и
простиралась вдаль без конца. Сразу за ней и, 
вероятно, 
ниже ее виднелось
пустое небо. Весь прочий мир должен был оказаться где-то далеко внизу, под
небом, 
которое ниже этой долины.
Долина простиралась на четырехкилометровой высоте над уровнем моря.
Перевал был на полтора километра выше. 
Мы стояли на перевале, как
микроскопические черные букашки в начале громадного деревянного желоба,
взнесенного высоко над землей. 
Кроме внутренних стен желоба и неба над
головой, 
мы не видели ничего. 
Надо было немедленно двигаться дальше. Спуск
показался отлогим и очень ройным. 
С этой стороны водораздела не было
никакого нагроможденья морен, 
снежинки перемежались 
с полужелтым пушком
мертвой подснежной травы, 
такой короткой, что даже ловкие лошадиные губы не
могли бы ее защипнуть.
122