звали "Сарычаян" 
(желтый скорпион), Дорофеева 
(топографа) 
--"Пиланчи"
(человек планов, 
планщик). Профессора Дмитрия Ивановича Шербакова -- по
созвучию: 
"Мир-и-Ванч", 
что в буквальном переводе значит: военачальник Ванча
(географической области). Красноармейцев зовут "фамильярно"--по фамилиям,
конечно, коверкая их: 
"Мешков -- "Мишгоу" 
(а гоу -- значит корова), Пастухов
—- "Пас-об" 
(нижняя вода), Таран -- Дара 
(долина).
‚.. А когда (это бывает редко) 
ветра нет -- тишина. 
Ночью шаги, 
и
шуршит плащ на дежурном красноармейце. Я из палатки:
Пастухов!.. Луна еще высоко?
Высоко... -- Пауза, 
и усмехнувшись: -- На долонь от горы...
‚.. Пастухов просит "почитать ему книжку", -- протягивает мне учебник
политграмоты. Читаю ему главу о Февральской и Октябрьской революциях.
Объясняю все трудные места и привожу примеры. 
Тарана в палатке нет, и
Пастухов, как выражаются наши бойцы, 
"камчит" его:
-- Всегда, как начнем заниматься делом, 
он неизвестно где. А что будет
знать?
Пастухов живо интересуется политикой. После чтения -- долгий разговор с
ним. 
В палатку входят Мешков и Таран. Беседа становится общей. 
Я веду
беседу, объясняю им политическое положение на Памире, 
политику Англии.
Замечания 
:
Не зря говорят: догоним и перегоним капиталистические страны. Хотя
говорят иные: 
навязло в зубах, мол, лозунг, а ничего не скажешь, 
так оно и
есть: 
догоняем и перегоняем.
Вот уже киргизы, 
отсталые, 
а и те понимать начинают. Как и у нас в
деревне: 
которые не понимали сначала, 
а теперь 
сами в колхозы валят.
Так, в разговорах о колхозах, 
© пятилетке, 
о торговой политике, 
©
превращении Бадахшана в образцовую советскую область, 
о культурных
мероприятиях на Памире, 
о недостатках аппарата, 
бюрократизме, 
засиживаемся
до 11 часов ночи. Переставляю часы на сорок минут назад, 
потому что, конечно
(такие они у меня), 
они удрали вперед, 
и иду в свою палатку.
‚.. Над павшей лошадью, 
на склоне горы, 
в полукилометре от лагеря,
чревоугодничают беркуты и грачи.
—- Надо стрелить одного, -- соблазняет меня Мешков, 
и мы выходим с
винтовками.
-- Подобраться бы до груды камней... Подпустят? Взлетели, ушли.
Мешков, 
залегая за камни:
-- Мы -- хитрые, 
а они. 
видишь, 
хитрее нас!..
Лежим за камнями. 
Прицел на четыре. Ждем. 
Полчаса, час. Ветер слаб,
сегодня тепло. 
По склону горы к трупу лошади медленно, 
как шакал, 
пригибая
морду к земле, крадется собака. Чорт бы ее побрал! Собака... У Мешкова
стрелковый зуд, но я останавливаю его:
-- Погоди... Нельзя. 
Это же наша Майстра!
Собака жрет падаль. Яростно. Уцепится зубами и всем телом, упираясь
всеми четырьмя лапами, 
виляя задом от натуги, 
вырывает кусок и снова
накидывается. Жадно, 
по-волчьи. Беркуты кружатся вдали. 
Теперь они не
придут. Мы должны ждать, 
пока собака нажрется. 
Но мы терпеливее беркутов. Те
подлетают ближе, 
выслав сначала разведку. Кружатся, садятся на почтительном
расстоянии и мелкими перелетами, 
перескоками, 
приближаются к лошади. 
Собака
жрет. Беркуты ждут терпеливо. 
Мы не можем стрелять, чтоб не убить случайно
собаку. Сколько времени нужно собаке, чтоб нажраться доотвала? Час? Полтора?
Мешков нервничает: чорт с ней!.. Я остепеняю его: нельзя, 
собака нужна.
Наконец медленно, 
останавливаясь каждый десяток шагов, чтоб оглянуться на
падаль, 
собака уходит. Идет тяжело, перевалкой, 
прямо на нас. Нас не видит.
А когда увидела, 
сконфузилась, 
словно мы были свидетелями ее позора, 
словно
сознает, что падаль есть стыдно, шарахнулась в сторону, побежала.
Мешков и я одновременно нажимаем спусковые крючки...
119