Тарану плова нельзя, у него болит живот. Пастухову плов надоел еще в
Бордобе... А шурпа? Гм, шурпа. Ее отвратительно варит Али. 
Она без приправ,
кроме соли. Вода и мясо. Впрочем... А ну, давайте варить шурпу, 
а плов --
завтра.
‚.. Вечером, 
когда палатку рвет ветер, иной раз вырывая колышки, 
можно
вообразить, что палатка плывет в облаках, 
даже за ними -- в холодном
пространстве. 
Но воображение вовсе не действует. Просто поглядываю на
мятущиеся полотнища -- стенки палатки, 
слушаю их хлоп и не думаю о 
нем, 
ведя
дневник при тусклом свете "летучей мыши". 
Поглядываю только, чтоб рассудить:
сорвет или не сорвет? Холодно. 
Пишу в тулупе, 
сидя на одеяле, 
прислонившись
к ягтану.
‚ .. Сплю обычно одетый -- в фуфайке, 
в свитере. 
На голове -- горный
альпинистский шлем. 
Пол палатки -- брезент, на брезенте -- постель: кошма,
два одеяла, 
сложенных конвертом. 
На одеялах -- тулуп.
Шлем хороший. Против уха можно открыть клапан, чтоб лучше слышать. Так
открываешь его на ночь. Справа от постели под рукой сапоги 
(сейчас --
валенки) 
и штаны, 
положенные так, чтоб их можно было сразу натянуть на себя.
На ягтане -- карманный электрический фонарик. 
Справа под одеялом --
заряженная винтовка, рядом с ней патроны. 
Наган надет на
ремень через плечо. 
Рядом с патронами полевая сумка с самым
необходимым. 
Спички и папиросы в кармане тулупа. Сколько времени нужно, 
чтоб
быть готовым? Минута? Две?
Иногда нужно рассчитывать на меньший срок. Тогда спишь в штанах, иногда
даже в сапогах, 
иногда патронташ надет через плечо.
Спать тепло. Холодно вставать, 
и еще холодней, когда вокруг ветер и
лед. А ведь есть страны, 
где в июле бывает тепло!
‚.. Когда едешь ущельем и засвистит сурок, -- приятно. Если свистит
сурок, значит там никого, 
кроме сурка, нет. Иначе он сидел бы в своей норке.
Сурок -- вестник благополучия. Поэтому я на Памире никогда не стреляю в
сурков.
‚ .. Собака Майстра утром бродит по замерзшей речке. Тычет мордою в лед.
Разве можно мордой и лапами превратить лед в воду?
‚.. За палаткой ночью шаги. 
Это бродит дежурный. Иногда лает Майстра.
Тогда шаги убыстряются или затихают совсем.
‚.. У караванной лошади гнойные раны. Лошадь сбита. 
Выжимаю из тюбика
длинный червячок вазелина, разогрев тюбик у костра. Мамат-Ахун старательно,
всеми пальцами, 
втирает вазелин в гнойную рану. Начиная готовить обед, 
он не
моет рук, 
потому что никогда их не моет.
.‚.. У Пастухова -- розовые пятна на лице. 
Это свежая, 
обожженная
солнцем и ветром кожа. Велю ему не мыть лица и на ночь мазать его вазелином.
Кожа все-таки лупится и слезает. Лица остальных -- в порядке. Сам я не мою
лица уже давно. Лупится нос, 
сохнут губы. Впрочем, 
нужно специально
вспомнить о дневнике, чтоб обратить на это внимание.
.‚.. Иной раз зайдет красноармеец в палатку и сядет на корточки. Словно
за делом пришел, 
а молчит. Понимаю, 
ему скучно. Угощаю папиросой, 
завожу
разговор. Поговорит, посидит, покурит. Удовлетворенный, уйдет.
Мне не скучно. Иной раз бывает тоскливо, 
но скуки не бывает никогда.
‚ .. Мамат-Ахун. Красноармейцы говорят: 
"матагон". "Калаи-началнык"...
Так зовут меня караванщики, 
превратив по созвучию мое отчество "Николаевич"
в слово, 
обозначающее в переводе "крепость". У каждого из нас, 
сотрудников
экспедиции, 
свое прозвище.
Есть "катта-начальник" 
(большой), 
есть "кичик-начальник" 
(маленький
начальник), есть "ярым-начальник" 
(полначальника). Юдина за его массивность
зовут "Юдын-бай", Хабакова, который белобрыс и язвителен, 
в прошлом году
118