приготовлен отвратно, есть не хочу. Голова мутна. Сейчас дождя нет, но ветер
все так же свиреп... 
"
Тут я оборвал мое занятие, 
услышав за палаткой многолошадный топот.
Всегда был подозрителен на Памире многолошадный топот, но болезнь сделала
меня ленивым и безразличным, 
а в бдительности красноармейцев я нимало не
сомневался.
Всхлипывания, 
плач и взволнованные киргизские голоса... За палаткой...
Что за чорт? Кто в нашем лагере может плакать? Вместе со спальным мешком
подползаю к выходу из палатки, 
приподнимаю полог: 
я вижу весь лагерь.
Перед палаткою красноармейцев -- сборище всадников. Пастухов и Таран
стоят в полушубках, 
с винтовками наперевес у входа в палатку. Мешкова мне не
видно, 
он замешался в гуще всадников, 
и оттуда слышится плач. 
И вот,
раздвигая крупы теснящихся лошадей, 
Мешков проталкивается из толпы и бежит
ко мне.
В чем дело, 
Мешков? Что это за люди?
Я вот вам доложить бегу... -- запыхавшись, 
говорит мне Мешков. --
Киргизы из окрестных мест. Какой-то скандал у них получился, драка, что ли,
какая... Приехали разбираться...
Ну вот что, Мешков. Я, 
сам видишь, 
не могу разговаривать с ними,
займись-ка ты этим делом, 
по своему усмотрению и решай. Если что очень
важное, ну, тогда уж и я как-нибудь выберусь... А так -- тебе поручаю.
Только смотри, 
прими меры предосторожности, чорт их знает, что за люди: 
нас
четверо, 
а их вон сколько.
Я и то думаю... -- скороговоркой произносит Мешков и, 
озабоченно
добавив: -- Будет сделано! -- бежит обратно.
Дальнейшее я наблюдаю из своей палатки. Мешков распоряжается. Велит
киргизам спешиться и отойти от палатки. 
Не переставая шуметь, 
они толпою
отходят к вьючным седлам, 
составленным в ряд и обычно заменяющим в лагере
скамейки и стулья. Мешков садится на одно из седел и собирает ораву в
кружок. Кружок этот горланит во все двадцать глоток, размахивая камчами и
отчаянно жестикулируя. Перед Мешковым сидит на земле киргиз. 
Сняв шапку,
тычет рукою в свою голову и, 
ревя благим матом, что-то возбужденно
рассказывает. Мешков встает во весь рост на седле и, 
напористо взмахивая
рукою, как митинговый оратор, 
кричит по-киргизски:
-- Довольно шуметь! 
Вот тамашу устроили!.. Не буду разговаривать, пока
тишины не будет. Давай молчать, 
и потом по порядку!..
Но молчать приехавшим не просто. 
Шум продолжается. 
Мешков выжидает и
молчит сам. 
Шум постепенно затихает. Мешков садится бочком на седло и
спокойно говорит:
-- Правильно. Давно бы так. Вот теперь будем разговаривать. Ну, 
по
порядку, кто тебя побил?
Всхлипывая, 
покачиваясь и хватаясь за голову, сидящий торопится
рассказать все как было. Первое, что можно понять: 
плачущий киргиз -- зовут
его Кашон -- избит баями, 
обвинившими его в уводе их лошадей. Избит камчами.
Били семь человек. У него на голове красные шрамы и кровоподтеки. 
Сам он не
видит их, 
но каждый может на них посмотреть и удостовериться.
—- Из баев здесь есть кто-нибудь? -- перебивает его Мешков.
Отвечают:
Нет. Здесь только одна сторона. Все свидетели.
Из какой кочевки избитый?
Из той, налево.
А баи из какой кочевки?
113